Часть 33. В случае разгерметизации салона: сначала помолитесь.

      Гермиона вела уроки.       Проверяла пергаменты, поправляла неправильные предсказания, кивала ученикам, которые уже мыслями были где угодно, только не в классе.       Конец года расслабил даже самых прилежных.       Да и прорицание не входило в список обязательных экзаменов, и на её занятиях теперь было тихо, почти пусто.       Она даже позволяла детям заниматься чем-то своим. Рисовать, читать, перешёптываться о летних планах. Это было удобно. Это давало ей возможность сидеть за столом, смотреть в окно и делать вид, что она тоже где-то далеко.       Но мысли никуда не уходили. Они кружили над ней, как пчелиный рой, и каждая пчела жалила одним и тем же воспоминанием.       Звук цепей. Металлический скрежет над головой. Её запястья помнили не боль, а фантомное напряжение, с которым он подтягивал её вверх, фиксируя, лишая возможности сбежать.       Она ловила себя на том, что хочет потереть запястья. Размять их. Стряхнуть невидимые оковы, и одёргивала руку раньше, чем пальцы успевали коснуться кожи. Не здесь. Не сейчас. Не при детях.       В горле пересыхало. Она тянулась к стакану с водой и пила, глоток за глотком, но это не помогало. Потому что жажда была не в горле. Она была где-то глубже.       Даже когда ученица — маленькая когтевранка с веснушками и тонкими косичками — подошла к ней с вопросом, Гермиона отвечала ровно, учтиво, полностью погружённая в разговор.       Она умела это делать.       Отключать внутренний шум и становиться идеальным преподавателем на те несколько минут, пока требовалось участие. Но где-то на периферии сознания уже ждало знание. Диалог закончится, девочка уйдёт, и тогда мысли вернутся.       Всегда возвращаются. Они уже стояли у порога, как тени, и ждали, когда она останется одна.       В классе стояла та особенная тишина, которая бывает только в конце года. Ученики не столько слушали, сколько доживали последние учебные часы.       Гермиона дала им лёгкое задание, просто чтобы занять руки и дать шанс тем, кто ещё надеялся поправить оценки. Сама она уткнулась в книгу, выискивая компонент для Асцендента, и так увлеклась, что перестала замечать окружающее. Шёпот, смешки, скрип перьев. Всё это слилось в привычный фоновый шум, который она научилась отфильтровывать.       Пока из этого шума не выбился звук. Сдавленный, надрывный, почти животный стон.       Первый она пропустила мимо ушей, решив, что память подсовывает ей сенсорные отголоски той ночи. Но когда стон повторился, она подняла голову. И лучше бы не поднимала.       В паре рядов от неё сидела Алиса.       Глаза прикрыты, губы вжаты так, что их почти не видно, а плечи мелко, едва заметно вздрагивали. Гермиона сначала наклонила голову — ей показалось, что девочке плохо.       Но когда она чуть сдвинулась в сторону, перед ней открылась вся картина.       Сидевший рядом слизеринец Ботфорд делал нечто, что не предназначалось для урока прорицания. И, судя по тому, как Алиса вжималась в стул, это продолжалось уже не первую минуту.       Гермиона вскочила, опираясь ладонями на стол.       — А ну немедленно встать!       Алиса распахнула глаза, огромные, испуганные, совершенно не подходящие по размеру её крохотному личику, и покраснела, как металл, нагретый добела.       — Немедленно встать! Оба!       Теперь Гермиона видела всё.       Его пальцы, ещё секунду назад делавшие то, о чём ей даже думать не хотелось, так и остались лежать на внутренней стороне бедра однокурсницы, будто Ботфорд искренне полагал, что это нормально.       Словно они не в классе, полном людей, а где-то в закрытой гостиной после отбоя.       Она тут же одёрнула себя, вспомнив, что сама недалеко от них ушла, но это было другое. Сейчас она здесь преподаватель. И присечь такое обязана.       Сердце подкатилось к горлу, и она на секунду прикрыла веки, пытаясь унять его. Ей казалось, что эти двое преследуют её, нарочно попадаются именно ей на глаза. Именно сейчас, когда она и без того балансирует на грани.       — Вы меня не услышали, мистер Ботфорд? — Её голос стал жёстче, и ученики, привыкшие к мягкой мисс Грейнджер, притихли. — Я сказала, встать и покинуть мой кабинет. И немедленно к директору.       Ботфорд встряхнул кудряшками, пробубнил что-то себе под нос и демонстративно медленно (так медленно, что Гермиона успела бы слетать в космос) отодвинулся на задних ножках стула от стола. Встал. Всем видом показывая, что ничего не было.       — Зачем, профессор?       Он ещё и издевается. Гермиона вышла из-за стола, и брови её сжались от негодования почти вплотную.       — Что значит «зачем»? — Она упёрла руки в боки, чувствуя, как внутри закипает та самая гриффиндорская ярость, которую она так старательно усмиряла последние недели. — Вы хоть представляете, где находитесь? Как ведёте себя? И с кем, главное, говорите?       — Представляю, профессор. — Ботфорд встретил её взгляд с тем самым выражением, которое она уже видела у одного светловолосого наглеца. — Поэтому и спрашиваю: вы так и не ответили, за что вы подняли меня?       Класс зашумел. Кто-то прыснул, кто-то зашептался, пока этот сопляк пытается выставить её дурой. При всех. На её же уроке.       — Кажется, вы не до конца понимаете, где находитесь и чем занимались на уроке. Поэтому немедленно покиньте мой кабинет.       — Я не хочу его покидать, — Ботфорд вытянул своё широкое, угловатое лицо и перевалился с ноги на ногу с ленивой грацией человека, которому некуда спешить и незачем бояться, — потому что я ничего не сделал. Так скажите, профессор, что я такого сотворил? Вы отвлекли меня от задания, которое, кстати, сами и дали. А теперь мешаете его решать.       Школьник смотрел на неё открыто, почти простодушно, и в этом простодушии было столько яда, что Гермиона на мгновение потеряла дар речи. Она проглотила ком, самый колючий из всех, что ей приходилось глотать в жизни, и сделала шаг вперёд. Теперь их разделяло не больше пары метров, и она чувствовала, как воздух в классе сгустился.       Алиса притихла, почти слившись с колонной у парты, и только глаза её метались от профессора к однокурснику.       — Вы прекрасно знаете, чем вы оба занимались, мистер Ботфорд, — процедила Гермиона, и голос её прозвучал ниже, чем она ожидала. — А теперь не задерживайте мой урок. Вы оба идёте в кабинет директора и ждёте его возвращения. Я не позволю заниматься подобным на своём уроке.       — А мы ничем и не занимались. — Он пожал плечами с видом оскорблённой невинности, но в уголках губ уже пряталась ухмылка.       — У меня отличное зрение, мистер Ботфорд. И я прекрасно видела, чем вы занимались под партой.       «Маленький засранец» — она сжала губы, проглатывая слово, которое вертелось на языке и которое ни один уважающий себя профессор не произнёс бы вслух.       — Да, моя рука была под партой. Я растирал затёкшее колено. А что еще я мог там делать, профессор?       Последние слова он произнёс почти доверительно, с той особой мальчишеской интонацией, от которой у любого преподавателя зачесались бы ладони. И Гермиона не была исключением.       — Впрочем, будете отчитываться перед директором, когда вызовут ваших родителей.       — Нет, не надо, профессор, — успела пролепетать Алиса, но Ботфорд уже схватил её за запястье и рывком усадил обратно на стул.       Движение было грубым и хозяйским одновременно, так обращаются с вещью, а не с девушкой. Она не сопротивлялась.       — Мой отец, — произнёс он, растягивая слова с той особой интонацией, которая должна была напомнить всем присутствующим, кто здесь чей сын, — слишком занятой человек, чтобы срываться по всяким глупостям. Особенно если каждый преподаватель будет его дёргать из-за того, что он что-то там неправильно понял.       Он выдержал паузу и обвёл класс взглядом, явно наслаждаясь моментом. Гермиона стояла, сжав руки в замок, и чувствовала, как ногти впиваются в ладони.       — В отличие от вас, профессор Грейнджер, мой отец — очень занятой человек. У него расписана каждая минута. Он работает в месте, где решаются важные государственные задачи. И ему вряд ли придётся по вкусу, если какие-то...       Он осёкся, но ровно на той ноте, которая позволяла угадать невысказанное слово.       Гермиона угадала. «Второсортные преподавательницы» — вот что он хотел сказать. Класс замер. Кто-то на задней парте тихо присвистнул.       — Отцу не понравится, что его вызывают, как школьника к доске, — продолжил Ботфорд, и его губы растянулись в белозубой улыбке, больше похожей на оскал. — Вам бы хорошо подумать, прежде чем тревожить его. Он очень не любит, когда кто-то отвлекает его от важных задач. Тех, что он решает в Министерстве.       Последнее слово он выделил особо, как козырную карту, брошенную на стол. Напоминание и предупреждение.       Гермиона сжала губы так сильно, что они побелели.       Не от страха, а от бессильной ярости, которую приходилось глотать при всём классе.       Она видела, как он смотрит на неё. Не как на профессора, а как на пустое место.       Жалкую учительницу, которую можно раздавить одним упоминанием папиной должности. И хуже всего, он был прав. По крайней мере, в этой реальности, в этом времени, где фамилия значила больше, чем правда.       Гермиона зыркнула на него исподлобья, и парень вдруг заморгал чаще, сбившись с ритма. Она сделала шаг вперёд, но тут прозвенел звонок, оповещая, что урок окончен.       Класс зашуршал, задвигал стульями, и дети, торопясь собрать вещи, уже предвкушали, как разнесут эту сплетню по школе.       Гермиона перевела взгляд на Джеймса.       — Урок окончен, — произнесла она, и последний взгляд, брошенный на Ботфорда, был обещанием расплаты. — Задание, что вы не закончили останется как домашнее, — добавила она, возвращаясь к своему столу, и тут в макушку прилетело тихое, почти беззвучное, обращённое наглым нарушителем своему другу.       Почти не слышно, но Гермиона услышала каждый слог.       «Подумаешь, важная птица... Жалкая училка. Сегодня она здесь, а завтра её вышвырнут. И если думает, что постель директора даёт ей право мне указывать, то сильно ошибается. Сама не лучше. Просто директорская подстилка».       Внутри у неё всё рухнуло в пятки.       От глухого, холодного подтверждения того, что дети всё видят. Они всё замечают со стороны. И Ботфорд — один из тех, кто верит в то, что слышит. Или хочет верить. Или просто повторяет то, что слышит от взрослых. Но суть от этого не менялась.       Для них она была не профессором, не шпионкой, не той, кто пытается спасти этот мир. Для них она была просто женщиной, которая слишком близко стоит к директору.       Всё смешалось в коктейль Молотова. Ночь, его слова, этот наглый тон. Гермиона вспыхнула, как канистра бензина, и в одно мгновение оказалась перед учеником, выхватывая палочку из бедренного чехла.              Воздух загустел, как творог, и в этой вязкой тишине она замахнулась, чувствуя, как деревянная рукоять нагревается в ладони. Круцио. Слово, которое она не произнесла, но которое он прочёл по её губам, потому что Ботфорд втянул голову в плечи и прикрыл лицо руками.       — Повтори, что ты сказал, — потребовала Гермиона.       Ботфорд заверещал, запинаясь на каждом слоге, и что-то промямлил про то, что он «не хотел», что она «не так поняла». Но извинений в этом не было. Ни единого.       А потом её рука обмякла. Просто упала на весу, как отключённый механизм.       Что со мной? Разве я когда-нибудь причинила бы вред ребёнку? Даже такому, от которого чешутся руки? Нет. Никогда.       Гермиона окаменела, как на морозе.       Палочка всё ещё была в пальцах, и класс смотрел на неё. Тишина забилась в уши и звенела там, как после взрыва. Ботфорд всё ещё дрожал и что-то бормотал, кажется, извинялся. Она не слышала слов. Только смотрела на него и пыталась дышать.       — Урок окончен. Немедленно покиньте класс.       Голос был чужим. Она поднялась по лестнице в свою учительскую каморку и влетела туда, как в убежище.       Упала на диван, откинула голову на спинку так, что позвоночник, казалось, исчез, и она больше не могла держать голову. Пролежала так всю перемену.       Что это, мать его, было? Она хотела. Нет. Она могла.       До зуда по коже. Приструнить этого мальчишку. Запустить в него что-то болезненное. Не просто жалящее, а пыточное. Как такое вообще возможно?       Она открыла глаза и снова закрыла. Одумалась.       Никто, кроме Ботфорда, не видел, какое заклятье могло сорваться с её губ.       Да, она была импульсивной. Взрывной. Но не настолько. Не до того, чтобы опускаться до подобного. Не до того, чтобы жаждать боли ребёнка и представлять, как это принесёт сладкое удовольствие.       Это было за рамками Гермионы Грейнджер. За рамками того, что она вообще могла вообразить.       Гермиона отправилась к директору не за поддержкой, а за правосудием.       Она всё ещё кипела, и этот гнев, такой непривычно острый, требовал выхода. Она ждала, что Том хотя бы выслушает, примет меры, вызовет Ботфорда, пригрозит отчислением — что угодно, лишь бы восстановить справедливость.       Но Реддл лишь откинулся в кресле, выслушал её сбивчивый рассказ и отмахнулся.       — Ботфорд? — переспросил он, и на его губах мелькнула тень скуки. — Его отец — один из самых щедрых спонсоров Хогвартса. Поверьте, Гермиона, этот мальчишка не принесёт тебе больше проблем. Забудьте об этом недоразумении. Право, не стоит тратить нервы на подобные пустяки. Я поговорю с ним, и он больше не посмеет срывать тебе уроки.       И она забыла. Его слова подействовали, как доза пустырника. Как в ту ночь, когда он приказывал её расслабиться. Тревога отступила, гнев улёгся, мир снова стал ровным и предсказуемым.       Но где-то глубоко, под этим спокойствием, осталось нечто, похожее на тикающий таймер. Тревога не ушла, а лишь затихла. До следующей дозы.       Она продолжала делать то, ради чего была здесь.       Хотя порой уже и сама не могла вспомнить, что именно это было. С каждым новым днём она всё глубже уходила в новую жизнь. Новое имя, новая роль, новые привычки.       Раньше она постоянно напоминала себе, кто она и зачем здесь. Теперь всё вокруг так отвлекало, что она не всегда успевала опомниться.       И этот импульс гнева, внезапный, ослепительный, был ей несвойственен. Но он настойчиво нашёптывал: она должна была наказать мальчишку. Это было бы правильно. Это было бы справедливо. Он заслужил. Разве нет?

***

      Селеста утащила её сразу после завтрака.       Гермиона не успела даже возразить. Длинные пальцы с алыми ногтями уже сомкнулись на её запястье, и она оказалась втянута в водоворот духов, мехов и звона браслетов.       Они отправились на традиционный день красоты. Так это называлось у Селесты. На деле — несколько часов в салоне, где воздух был пропитан смесью лака для волос, горячего металла и дорогой пудры.       Где шампанское подавали раньше полудня. Где жизнь была размеренной, праздной и совершенно чуждой всему, к чему привыкла Гермиона.       Салон встретил их гулом фенов, щёлканьем ножниц и приглушёнными голосами.       Под потолком, в облаке пара и духов, гудели огромные сушилки, металлические колпаки, под которыми сидели дамы в креслах и листали журналы. Их лица были расслаблены, глаза полуприкрыты, а руки, унизанные кольцами, лениво перебирали страницы.       Гермиона узнала нескольких из них. Те самые ведьмы из закрытого клуба, с которыми её знакомили в тот вечер. Они уже сидели под сушилками, перекрикиваясь сквозь шум, и при виде Селесты замахали руками.       — О, наконец-то! Мы уж думали, ты забыла!       Селеста прошествовала к свободному креслу и опустилась в кожаное сиденье с кошачий грацией.       Гермиона опустилась в соседнее кресло, и в тот же миг её волосы оказались в чужих руках. Парикмахер, молодая волшебница с зализанными назад волосами и безупречным пробором, принялась колдовать над её кудрями с той особенной смесью почтительности и скуки, какая бывает только у мастеров, привыкших к самым капризным клиенткам.       Дамы болтали. Смех, перебранки, возгласы. Они вечно находили способ поспорить о новой сплетне в мире магии.       Гермиона сама не заметила, как ушла с головой в этот вечер. Она протянула руку, выбирая в каталоге цвет лака, и пальцы сами остановились на красном. Опять красный. Она уже не спрашивала себя почему.       — Как ты навестила Дельфину? — одна из ведьм наклонилась к Селесте. — Как она?       Селеста шикнула от боли на парикмахера, когда сама же дёрнулась и прядь волос, обмотанная на бигуди, натянулась. Но она мгновенно включилась в беседу.       — Только не про неё. Я пришла сюда развеяться. — Она приложила тонкое запястье ко лбу, изображая изнеможение от вечной драмы Дельфины Малфой.       — И давно вы знакомы? — Гермионе и правда захотелось узнать историю их знакомства.       — Она моя кузина. Мы с ней почти родственницы, — Но то, как Селеста произнесла это, звучало почти брезгливо.       Гермиона сделала глоток шампанского, и в тот же миг мысль, подкравшаяся незаметно, ударила её изнутри. Она поперхнулась, торопливо поднесла руку к губам, и пузырьки обожгли горло.       — Что с тобой? — Селеста нахмурилась, заметив её реакцию.       — Всё в порядке, — Гермиона прокашлялась и выдавила улыбку. — Слегка подавилась.       Селеста пропустила это мимо ушей и отвернулась, а Гермиона помрачнела, глядя в одну точку перед собой.       В голове крутилась мысль, которую она отчаянно пыталась не додумывать до конца. Знала бы Селеста, что спала с внуком своей двоюродной сестры…       Или всё же не внуком, а правнуком? Она мысленно перебрала генеалогическое древо, пытаясь уложить его в голове, и чуть не фыркнула вслух от абсурдности происходящего. Впрочем, кровной связи между Драко и Селестой не было — она приходилась ему дальней родственницей через брак Дельфины с Абраксасом. Но всё равно. Всё равно это звучало как бред сумасшедшего. Чистокровные семьи, чтоб их.       Она отвернулась, пряча нервную усмешку, и память вдруг выдернула её в прошлое. Туда, за гриффиндорский стол, много лет назад.       Рон как раз отпил из кубка и проводил взглядом белобрысого врага, удаляющегося из Большого зала.       — А вы как думаете, почему у его матери и отца волосы одинакового цвета? А?       — Мерлин, Рон, ты мешаешь мне делать уроки, — шикнула на него Гермиона, не поднимая головы от пергамента.       — Я читал, что в таких семьях, как у них, чтобы сохранить чистоту крови, женят братьев на сёстрах, — Рон многозначительно повёл бровями. — И наоборот.       — Насколько я знаю, Нарцисса — Блэк, — вмешался Гарри, не отрываясь от учебника по зельям.       — Ну и что, что Блэк? Ты посмотри на его лицо. Таким, как он, просто обязаны быть жертвами близкородственных связей. Это ж всё объясняет — и характер, и внешность, и то, что он такая сволочь.       — Рональд! — Гермиона пихнула его в плечо книгой, и «История магии» глухо стукнулась о его рукав. — Хватит отвлекать нас своим бредом.       Рон отпил ещё, рассмеялся — громко, заливисто, — и по цепочке этот смех подхватили Гарри, а следом и Дин с Симусом, даже не знавшие, над чем они, собственно, смеются.       Гермиона закатила глаза и снова уткнулась в книгу, но в уголках её губ дрогнула предательская тень улыбки. Она бы ни за что не призналась в этом тогда. Но Рон, при всём своём идиотизме, иногда попадал в точку. Хотя и не туда, куда целился.       Элиссия в их компании, перебиравшая веером пальцы, покрытые свежим лаком, подула на ногти и хихикнула так, что все остальные подруги перевели глаза на неё.       — Я писала Дельфине, напоминала, какой сегодня день. Но она решила остаться дома.       — У неё ребёнок, Эллисия, — укорила её другая, перебирая пальчиками страницы журнала Ведьмин досуг.       — Это не повод запускать себя и игнорировать нас.       — Или она просто караулит Абраксаса, — прорезался тонкий голосок рыжей ведьмы.       Её высокая причёска, уложенная в замысловатую башню, и идеально сидящее платье выдавали в ней женщину состоятельную и уверенную в себе. Она не смотрела на остальных, разглядывая собственное отражение в зеркале, но губы её были изогнуты в лёгкой, понимающей усмешке.       — Но, знаете, чем короче поводок, тем сильнее хочется его сорвать. — Грейс отвлеклась от созерцания себя в зеркале и надула губки, давая остальным самим достроить её мысль.       — Ох, Грейс, — Сисилия легонько толкнула её локтем, — ты как скажешь.       — А что? Уж я-то знаю, о чём говорю, — Грейс повернулась всем корпусом к подругам и поднесла ручку с длинными алыми коготками ко рту, отгораживаясь так, словно собиралась поделиться государственной тайной.       Голос её упал до заговорщицкого шёпота, но слышали её, разумеется, все.       — Я училась с Абраксасом на одном факультете. Дельфина бегала за ним с первого курса, а он бы никогда на неё не посмотрел, если бы не их драгоценные родители. Этот брак заключили, когда они ещё в колыбелях лежали. Если бы не отец Абраксаса, он бы ни за что не женился в таком молодом возрасте. А Дельфина забеременела, чтобы быстрее привязать его к себе. Вот и вся тайна.       Она порхнула ближе к Гермионе и опустилась в соседнее кресло, царственным жестом приказывая подать чаю.       — Абраксас не пропускал ни одной юбки в школе. Хотя... — Грейс вытянула губки почти бантиком, — ещё в школе ходили слухи, что он марался с полукровкой. — Грейс выдохнула так, будто одного упоминания о подобном было достаточно, чтобы замарать всю их компанию.       Гермиона краем глаза заметила, как Селеста оскалилась. Мгновенно. На долю секунды. И снова на лицо вернулась ленивая полуулыбка.       — Поэтому я и говорю, что знаю. И вижу. Такие, как Малфой, не созданы для крепкого брака.       Девушки захохотали, тут же приведя в пример ещё с десяток общих знакомых — женихов, друзей, кузенов, — перебирая тему за темой с азартом коллекционеров, сортирующих редкие экземпляры.       Пока Гермиона отвернулась к зеркалу, разглядывая себя и улыбаясь скорее для галочки.       Она пересчитывала языком задний ряд зубов и думала о том, что ей только что рассказали. О Малфоях. О том, что измена у них, кажется, заложена где-то на уровне крови, передаётся от отца к сыну, как фамильная черта, как разрез глаз, как манера закатывать рукава.       И от этой мысли почему-то стало неуютно. Она поймала своё отражение и заставила себя улыбнуться шире.       Голос парикмахерши выдернул её из размышлений.       Та стояла рядом, держа в руках тончайшую палочку, и почтительно, но с ноткой нетерпения спрашивала, какую причёску колдовать сегодня. Гермиона не успела приоткрыть рот, потому что Селеста уже облокотилась на спинку её кресла и нависла над ней.       — Ты всегда ходила с кудрявыми? Это натуральный цвет волос?       Гермиона нахмурилась.       — Да. Это мой натуральный цвет.       — И ты всегда была такой... — блондинка повела ладонью над её головой, очерчивая масштаб буйных кудрей, — ...такой пышной?       — Да, Селеста. С самого рождения.       Голос Гермионы прозвучал чуть грубее, чем она хотела, но Селеста лишь хмыкнула, почти извиняясь, что не стараясь обидеть её этими словами.       — Нет, я лишь хотела предложить... Может, тебе стоит сделать что-то новенькое?       Лестрейндж уже перебирала каталог в руках и листала перечень причёсок.       — Смена причёски, дорогая, иногда действует лучше зелья. Будто сбрасываешь старую кожу. А мужчины... они любят, когда женщина умеет удивлять.       — Я никогда не задумывалась изменить цвет волос. Я люблю свой.       — Что ты, нет! Цвет у тебя и без того прекрасный. Я лишь говорю о самой причёске. Думаю... — она цокнула язычком, обводя пальцем по странице, — ...думаю, тебе подойдут прямые. Ты когда-нибудь выпрямляла волосы?       — Нет.       — А зря. Правда, девочки?       Подруги оживились мгновенно, как стайка дорогих птиц, одновременно повернувших головы на звук рассыпанного зерна.       Их голоса смешались в привычный щебет. Тот самый, что Гермиона помнила по вечерам в гриффиндорской гостиной, когда Джинни, поправляя влажные после душа волосы, советовала ей заколку, а Полумна вдруг выдавала что-нибудь до того неожиданное, что все замолкали на несколько секунд. Здесь было почти так же.       Только вместо потрёпанных кресел — бархат и позолота, а вместо сливочного пива — шампанское в высоких бокалах. Но суть оставалась той же. Женщины, собравшиеся вместе, всегда найдут способ превратить даже выбор причёски в событие.       — Думаю, ей подойдёт вот эта. — Сесилия нависла над Гермионой, указывая на одну из причёсок. — Да, эта.       — Нет! — Грейс замахала головой так энергично, что её высокая укладка опасно качнулась. — Ты с ума сошла? Эта причёска её состарит лет на десять, не меньше. Я бы посоветовала вот третью, — и она ткнула пальцем в каталог с не терпящим возражений жестом.       Пока они спорили, Селеста отогнала парикмахершу, и та робко отошла. Блондинка наклонилась и, пока Гермиона сидела в кресле, собрала её буйные кудри, оголив шею.       — Впрочем, ты сама вправе решать, с чем ходить, — улыбнулась ведьма. — Но я бы посоветовала добавить что-то новенькое. Выпрямить. Здесь лучшие специалисты, ты останешься довольна результатом, Гермиона. Попробуй.       Когда её волосы опустились на плечи, Гермиона перебрала их пальцами, будто создавая объём, который мог уйти, когда к ним прикасались чужие руки. Селеста нагнулась, и в отражении её зелёные глаза сверкнули, как жемчуг на солнце.       — Мужчинам нравятся перемены. Особенно тому, кто уже оценил твой вкус.       Она выпрямилась, оставив последнее слово висеть в воздухе.       Гермиона встретила её взгляд в зеркале и ничего не ответила. Только пальцы её, лежавшие на подлокотнике, чуть намокли.       Селеста вдруг вспомнила о чём-то своём и вступила в спор с Грейс, а Гермиона так и осталась сидеть перед зеркалом. Она смотрела только на себя, переводя взгляд с глаз на волосы, с волос на губы, и губы сами собой поджимались при каждой новой мысли.       Слова о Томе, тот вечер в клубе, а потом ещё одно воспоминание — как они с Драко прятались под диваном и узнали, что Селеста была любовницей Реддла и что она будет ревновать его всегда. Это задело её. Задело и сейчас, хотя она не могла объяснить почему.       Парикмахерша снова спросила о причёске, но голос её донёсся как сквозь вату.       Гермиона подняла голову и поблагодарила, собираясь сказать, что ничего не хочет менять. Но язык повернулся иначе, и слова вышли сами собой.       — Давайте попробуем выпрямить.       Она решилась на это почти случайно.       Просто захотелось увидеть себя другой, а потом, если не понравится, вернуть всё назад. В конце концов, к прежнему облику она всегда успеет возвратиться. Но где-то глубоко, под слоем рациональных доводов, шевелилась и другая мысль: а что, если ему понравится?       Эта мысль кольнула её, и в груди стало чуть душнее. Она тут же списала всё на фен, который как раз пролетел мимо и дыхнул горячим воздухом.       Том заметил причёску сразу, едва она села за стол в ресторане. Он сделал комплимент, короткий, точный, как всё, что он говорил.       — Тебе идёт.       Гермиона ловко провернула вилку, отправив ягоду в рот с той лёгкой, почти неосознанной грацией, которая появляется у человека в минуты хорошего настроения.       Ему и правда понравилось. Она поймала себя на этой мысли и тут же спрятала её за привычным жестом. Заправила выбившийся локон за ухо. Призналась, что сначала сомневалась, но решилась на эксперимент.       Ощущение и в самом деле было странным.       Всю сознательную жизнь она воевала с собственными кудрями, которые в самый неподходящий момент лезли в лицо, особенно на ветру. Её грива была вездесущей и непокорной, и она давно с этим смирилась. Теперь всё изменилось.       Волосы послушно лежали на плечах, но вместе с непокорностью ушла и привычная лёгкость. Они стали менее объемные, но значительно тяжелее. И она пока не знала, хорошо это или нет.       Том произнёс это негромко, почти рассеянно, одновременно прокручивая кольцо на пальце и глядя куда-то в глубину бокала, словно в тёмном стекле можно было разглядеть что-то, скрытое от посторонних глаз.       Она спросила, стоит ли возвращаться к прежнему, и он ответил всё так же однозначно.              — Не меняй обратно. Оставь такими. Мне так нравится больше.       Гермиона опустила взгляд в тарелку, и вилка, выскользнув из ослабевших пальцев, стукнула о край фарфора, слишком громко для этого тихого вечера.       Том уже переключился на рассказ о прошедшем дне, и его голос заструился в привычной, убаюкивающей манере. Она слушала, кивала, но мысли её бродили где-то далеко.

***

      Она вернулась в Хогвартс поздно, когда коридоры уже опустели и каждый шаг отдавался от каменных стен долгим, гулким эхом.       Гермиона шла, погружённая в свои мысли, пока из-за угла не донёсся знакомый цокот каблуков. Завхоз, дама бальзаковских лет с вечно поджатыми губами, неслась по коридору, размахивая руками и что-то втолковывая своему спутнику. Спутником оказался Драко.       Он плёлся следом, отставая ровно настолько, чтобы не быть втянутым в разговор, но достаточно близко, чтобы создавать видимость внимания.       Его лицо выражало ту особую степень скуки, какая бывает только у человека, вынужденного выслушивать нотации в собственное свободное время.       — Так вот, мистер Грейнджер, — тараторила завхоз, не сбавляя шага и даже не оборачиваясь, — я жду от вас полного отчёта. Пересчитайте каждую метлу, нанесите инвентарные номера, и чтобы ни одна не ускользнула. Перед концом года мы должны знать, что у нас есть, а чего не хватает.       Драко молча кивнул.       — И проверьте их тщательно, — продолжала она, взмахнув пальцем, — не просто осмотрите, а проведите полный осмотр каждой метлы. Если есть микротрещины, метла может подвести в воздухе. Мне потом перед родителями отвечать, если их чадо рухнет с высоты из-за нашей халатности. А дети, знаете ли, ломают их с такой скоростью, будто мётлы растут на деревьях. Имущество школы для них — пустой звук.       — Я всё проверю, — бросил Драко, глядя строго перед собой.       Завхоз наконец обернулась, прищурилась, но, кажется, осталась довольна его тоном. Или просто устала ворчать.       — Сообщите мне о сломанных отдельным списком. Если их немного, я попробую выбить замену. Но сначала — полный учёт. Бумаги заполните и принесёте мне лично. И постарайтесь не затягивать, у вас впереди матч, дети должны летать на исправных мётлах.       Он снова кивнул, коротко, скучающе, явно мечтая провалиться сквозь каменный пол.              Но прежде чем исчезнуть за углом, он повернул голову и заметил её. Гермиона стояла в дальнем конце коридора, и он наткнулся на неё взглядом, как натыкаются на невидимую стену. Секунда. Не больше.       Но она успела заметить, как он тут же спрятал глаза, уставившись в пол.       — Вы меня услышали, мистер Грейнджер? — завхоз упёрла руки в боки.       — А, да… да, услышал. Да, я всё сделаю, — он скрылся за углом быстрее, чем она закончила фразу.       Дама обернулась и заметила Гермиону.       — Доброго вечера.       — Здравствуйте, — кивнула та, и завхоз скрылась следом, цокая каблуками.       Она видела, пусть и мельком, пусть и издалека, как его лицо смягчилось.       Он заметил её новую причёску. Конечно, заметил.       В стекле доски почёта мелькнуло отражение, и Гермиона на мгновение потеряла себя в чужом лице.       Кто эта самозванка с прямыми волосами и чужим выражением лица?       Прямые волосы, чужой силуэт, чужая женщина. Словно она нацепила на себя маску и проходила в ней весь вечер, не замечая, как та прирастает к лицу.       Гермиона потускнела и подняла над собой палочку. Заклинание сорвалось с губ шёпотом, и голову окутала знакомая дымка. Волосы встрепенулись, закрутились, возвращаясь к привычному хаосу, который был только её. Каждая прядь вставала на место, и с каждой прядью она чувствовала, как спадает тяжесть. Она ухмыльнулась отражению, поправила кудри у лба и выдохнула.        Волосы стали пышнее, но легче. И она снова стала собой.       На следующее утро Селеста встретила её в Большом зале молча. Только вытянула губы трубочкой, когда Гермиона взяла со стола стакан с соком. Гермиона сделала глоток, облокотилась на локоть и надменно повела бровью, бросая беззвучный вызов: «Что-то не так?» Селеста опустилась на стул, неторопливо расправила салфетку и бросила взгляд на кудри Гермионы.       — Вернула прежнюю причёску?       — Да. — Гермиона подняла бокал, и в её зрачках блеснул вызов. — Решила остаться собой.       Селеста фыркнула, коротко и сухо, как дикий зверёк, но промолчала.       Гул ученических голосов заполнял зал привычным шумом. Гермиона рассеянно скользнула взглядом по толпе и заметила, как кто-то выкрикнул: «Поттер — придурок!»       Она машинально обернулась к столу Когтеврана, отмечая там мальчишку, чьи взъерошенные волосы и очки показались до боли знакомыми. Потомок Гарри.       За их учительским столом, чуть поодаль, сидел Драко.       Он уже позавтракал и поднялся, чтобы уйти. Гермиона проводила его периферией зрения. Фигура, осанка, знакомая светлая макушка, удаляющаяся к выходу.       Он шёл, не оборачиваясь, и каждое его движение напоминало ей о ней самой. О той Гермионе, что пришла сюда за целью. О той, что не позволяла себе млеть от комплиментов и менять причёски ради чужого одобрения. О той, что помнила, зачем она здесь, и не позволяла никому — ни Реддлу, ни его окружению, ни собственным слабостям — сбить её с пути.       Неужели Малфой был прав?       Он, такой холодный, неприступный, не боялся ни культа, ни вербовки, ни обаяния Реддла. Потому что был крепче. А она, так уверенная в своей железной воле, не заметила, как позволила себе увязнуть. Он оказался прав. И от этого признания внутри всё переворачивалось.       Она смотрела ему в спину, когда он уходил.       И, Мерлин свидетель, он обернулся.       Задержал на ней взгляд дольше, чем мог, но меньше, чем хотелось бы. Она прильнула губами к стакану, но глотка не сделала. Приторный вкус нелюбимого сока не остановил её, она всё же отпила, просто чтобы занять рот. Просто чтобы не выдать себя.       Малфой был тем чёртовым страховочным тросом.       Тросом, что дёргал её всякий раз, когда она забывала, кто она и где. Она была бы полной идиоткой, соврав, что он для неё никто.       В этом мире, где от прошлого не осталось ничего, кроме альбома с фотографиями, у неё был он. Напарник. Тот, кто стал не просто союзником. Тот, в которого она не влюбилась, нет. Тот, кто стал её другом. Единственным человеком, с которым она могла быть собой.       И может быть, то, что она испытывала к нему сейчас, не возникло из ниоткуда.        Это не было звездой, внезапно загоревшейся в небе. Это строилось постепенно, шаг за шагом, задание за заданием. Из сотрудничества, из бессонных ночей, из перепалок и редких моментов тишины. Гермиона улыбнулась собственным мыслям.       Хороший напарник. Хороший друг. Она повторила это про себя, пробуя слова на вкус. Они отдавали горечью. Потому что теперь она уже не знала, друг ли он ей.

***

      Гермиона отпила из металлической фляги.       Весна, словно забыв, кто она, обернулась летом. Солнце пекло так, что даже на трибунах, под лёгким ветром, макушку начинало напекать уже к середине первого тайма.              Матч между школами вот-вот должен был начаться.       Она сидела рядом с преподавателем нумерологии, миссис Гебельсон. За последние месяцы Гермиона сошлась почти со всеми коллегами, но разница в возрасте всё равно давала о себе знать.       Поначалу ей казалось, что миссис Гебельсон смотрит на неё как на ученицу, слишком молодую, слишком неопытную. Гермиона уловила это сразу: снисходительный взгляд, лёгкое удивление, когда она открывала рот, чтобы высказать своё мнение.       Но она не собиралась никому ничего доказывать.       Она просто работала. С тем самым упрямством, которое когда-то заставляло её корпеть над эссе в три раза длиннее положенного, а теперь помогало навёрстывать то, чего ей действительно не хватало. Статус учителя ей пришлось отвоёвывать. И она отвоевала: не громкими словами, а тем, как вела занятия, как готовилась, как никогда не позволяла себе расслабиться.       Учитель прорицания — с этим предметом ей повезло.       По сравнению с зельеварением или нумерологией, где любая ошибка выдала бы её с головой, сложностей не возникло. Ирония заключалась в том, что она, ведьма с поддельным дипломом, вела занятия не хуже, чем если бы документы были настоящими.       Сейчас, сидя на трибуне в компании миссис Гебельсон, обсуждая шансы команд, Гермиона уже не ловила на себе снисходительных взглядов. Они стали ровней. Или, по крайней мере, научились делать вид, что разница в возрасте и происхождении не имеет значения.       Спустя столько месяцев она наконец влилась в коллектив так, словно всегда была здесь. Будто всегда была частью этого странного, сшитого на живую нитку мира, где она учила детей гадать по чайным листьям, пряча под мантией чужое прошлое.       — Помню прошлого тренера, мистера Фитчера, — заговорила пожилая учительница, промокая салфеткой влажные губы. — Он выбирал всё одних и тех же. Думаю, вы понимаете, о ком я.       Миссис Гебельсон осеклась многозначительно, и Гермиона сразу уловила ход её мыслей. На скамейке запасных тогда сидели всегда одни и те же.       — Поговаривают, отец мистера Ботфорда купил капитанское место своему сыну. Слухи, конечно. Но, честно признаюсь, я бы не удивилась, окажись это правдой.       Гермиона не удержалась — прокатила кругом серыми зрачками, будто выписав ими в воздухе: «О, миссис Гебельсон, как же мне это знакомо». И глаза сами собой нашли внизу платиновую макушку.       В памяти короткой вспышкой, как старый заезженный проектор, высветился кадр.       То первое, самое обидное оскорбление, которое бросил ей Малфой тогда, в школе. Про её слова о покупке места в команде. Тогда она была так уверена в своей правоте.       Теперь она сидела над ним, наблюдая, как он тренирует школьников.       Игра вот-вот должна была начаться, но Гермиона не следила за разминкой. Она перебирала прошлое, как старые фотографии, и впервые за много лет позволила себе остановиться на одной из них. На той, где она, ещё девчонка, доказывала, что Малфой — просто продукт своего воспитания, что он никчёмный, что всё, что он делает, — фальшь.       А теперь она сидела и смотрела, как он тренирует команду, и слова, сказанные когда-то с такой уверенностью, вдруг показались ей такими же детскими, как и она сама в те годы.       Драко тренировал ребят жёстко, но толково. После позорного прошлогоднего поражения, когда команда из Хогвартса уступила команде из Думстранга с неприличным счётом, сейчас они шли на равных. А то и лучше.       На деле она уже давно видела: то место не было куплено.       Сейчас, по крайней мере, он оказался хорошим тренером. Даже миссис Гебельсон, промокнув губы, заметила вслух, что в сравнении с прошлым годом координация у ребят изменилась и заметно улучшилась. И каждый знал, благодаря кому.       Весь матч она следила за Драко, напрочь забыв смотреть наверх и следить за игрой.       Но по крикам с трибун и лозунгам, даже не глядя на табло, можно было понять: выигрывает Хогвартс.       — Смена! — скомандовал Драко.       Ботфорд приземлился, взметнув облако пыли, и рванул к тренеру, не выпуская метлы из рук. Весь его вид кричал о возмущении. «Я — и на скамью?» — эти слова он выплюнул, как ругательство. Гермиона могла поклясться, что видела, как на его скулах перекатываются тугие узлы мышц.       «Да как ты смеешь, урод» — казалось, эта мысль была единственным, что сейчас пульсировало у него на лбу.       Но профессор Грейнджер был непреклонен.       — Смит, живо вверх! — Тренер крутанул пальцем, отправляя на поле того, кто прозябал на скамье и для кого этот выход, вероятно, был звёздным часом.       В отличие от самоуверенного Ботфорда, который считал, что всегда должен быть в центре внимания. Теперь его усадили.       Гермиона сидела достаточно близко, чтобы слышать разборки.        Малфой не оборачивался. Полностью погружённый в игру. Пока ученик за его спиной с такой яростью опустился на скамью, что та пошатнулась. В минуту затишья Ботфорд проворчал что-то себе под нос. Гермиона не разобрала слов, зато отчётливо услышала спокойный ответ Драко.       Драко даже не обернулся и бросил через плечо.       — Ты играешь в команде, Ботфорд. А команда — это не хоровод вокруг тебя. Запомни это, когда решишь, что поле создано только для твоего полёта.       Тот лишь рыкнул что-то в ответ, но тренер уже потерял к нему интерес.       Игра шла в пользу Хогвартса.       Ребята выигрывали, оставляя Дурмстранг в стороне. С каждым забитым очком они словно подпитывались победой, что уже лежала у них в кармане.       В перерыве между периодами Гермиона спустилась к раздевалкам.       Она хотела сказать Малфою, что наконец нашла последний компонент для асцендента и где его искать. Но не успела завернуть за угол, как услышала его голос. Он был чёткий, рубленый, без капли той ленивой тягучести, которую она помнила со школьных времён.       Он говорил с командой.       Гермиона выглянула за косяк, невольно подслушивая.       — Счёт хороший. Но он ровно ничего не значит, если вы сейчас расслабитесь. Джонс, ты в прошлом периоде трижды упустил левого загонщика. Трижды, я считал. Он таскал квоффл как по бульвару, а ты позировал перед трибунами. Ещё раз такое — сядешь до конца матча. Ясно?       — Да, сэр.       Не дожидаясь ответа, он продолжил.       — Смит, ты молодец, но когда ловишь бладжер, не тормози. Не давай им время перестроиться. Бей сразу, не думая. Иначе они разорвут коридор, и твоя работа будет насмарку.       — Мистер Грейнджер, мы выигрываем, — подал голос кто-то из защитников. — Может, расслабимся чуть?       — Расслабишься после финального свистка. — В голосе Драко прорезалась холодная усмешка. — У них ловец слабый, это вы видели. Но зато у них связка загонщиков сильнее. Они будут давить по флангам во втором периоде, потому что другой тактики у них нет. Значит, вы должны быть быстрее.       Пауза. Гермиона почти видела, как он обводит команду взглядом.       — И ещё. Не смотрите на табло. Забейте себе в голову, что мы проигрываем. Каждую минуту играйте так, будто от неё зависит всё. Потому что если вы сейчас выйдете и позволите им почувствовать слабину — они вас сожрут. А мы с вами не для этого вкалывали последние месяцы, чтобы вы в финале рассыпались.       Драко хлопнул в ладоши.       — Остался последний период, и он всё решит. Я верю в вас. А так… молодцы. Так держать.       И на лице вечно немногословного тренера расплылась улыбка, во всей своей голливудской, ослепительной красе.       Игроки ударили древками мётел о землю, поднимая боевой дух.       Под гул голосов в шатре один из учеников отвлёк Драко от его речи.       Мальчишка указал в сторону выхода. Драко развернулся и наткнулся на идентичные серые зрачки в конце коридора.       — Отдыхайте, я на минуту.       Он не любил, когда его отвлекали, да ещё в такой момент. Команда была разогрета, заряжена, и любая пауза могла сбить этот хрупкий настрой. Но главное он уже сказал, а теперь дал им передохнуть в остаток паузы. Тем более, судя по тому, что Гермиона спустилась к нему сама, вероятно, хотела сообщить что-то важное.       Грейнджер подняла сжатый кулак, отсалютовав на манер поздравления.       Жест вышел неуклюжим, будто она сама не знала, как теперь с ним разговаривать. Не как враг, не как коллега, а кто-то третий, для кого у неё ещё не было названия.       — Ребята молодцы, команда выигрывает…       Она прокашлялась, посчитав, что звучит как-то неуместно. Но Драко не выказал и тени раздражения. Более того, Гермионе на мгновение показалось, что именно то, что она подошла к нему, чуть успокоило его и даже придало сил. Однако голос остался тем же подмороженным, каким он общался со всеми всегда.       — Да, они молодцы. У тебя что-то срочное? Я тороплюсь.       — Да, я нашла…       Ей не следовало продолжать. Малфой понял без слов, что она нашла компонент для асцендента. Он задержал дыхание ровно на секунду. Зрачки дрогнули, расширились, а потом он выдохнул и качнул подбородком, отрывисто, скупо, как ставят точку в конце приговора.       — Отлично. Тогда на выходных отправимся?       — Да, я так и хотела предложить.       Повисла пауза. В ней было слишком много всего, и того, что они оба не договаривали, и того, что боялись обозначить словами. Между ними повисла пауза, и в ней слышались только далёкие отголоски чужого веселья.       — Получается, я всё и сказала. Не буду отвлекать. Удачи и поздравляю с почти победой.       Она зачем-то повторила этот нелепый жест и тут же пожалела, понимая, что выглядит ещё глупее, поднимая руку как заводная обезьянка. Щёки вспыхнули. Она ненавидела себя в такие моменты: умнейшая ведьма своего поколения, а рядом с ним превращается в неуклюжую девчонку.       — Да… Удача всегда пригодится, но пока не за что, — ответил он, но голос потерял подмороженность.       — Хорошо, тогда подойду позже и поздравлю.       Каблук Гермионы замер в миллиметре от пола, когда его ладонь перехватила её запястье. Пальцы сомкнулись быстро, но она почувствовала, что его кожа такая же влажная, как и её собственная. Он потянул её к себе, приподнимая руку, и на одно короткое, обжигающее мгновение ей показалось, что он хочет коснуться губами тыльной стороны её ладони.       — Ты в порядке?       Она прокашлялась, опешив от этого внезапного, слишком близкого контакта. Слова царапнули горло, будто язык обмотали колючей проволокой.       — Да, — выдохнула она и тут же повторила, словно убеждая не его, а себя. — Да.       — Точно?       Он спрашивал слишком настойчиво. Слишком пристально смотрел. И всё ещё не отпускал её вспотевшую ладонь.       — Да, точно… — Голос дрогнул едва заметно, но он, конечно, уловил эту трещинку. — Со мной всё хорошо.       — Ладно, тогда увидимся. Я зайду за тобой, и мы отправимся вместе.       — Хорошо. Буду ждать.       Гудение сигнала об окончании передышки требовало возвращаться к работе. Драко шагнул к команде, а Гермиона осталась стоять в полутёмном коридоре, чувствуя, как медленно оседает внутри это странное, липкое чувство несказанности.       Она поднялась на трибуны.       Ждать пришлось недолго: Хогвартс победил. Итог вызвал такое ликование, что в честь победы разрешили сдвинуть комендантский час на позднее время — чему ребята обрадовались ещё сильнее. Школа стояла на ушах.       А она сидела среди кричащих, обнимающихся студентов и улыбалась, потому что нужно было улыбаться. Но внутри всё ещё продолжался тот разговор, который так и не случился. И она не знала, когда он случится снова. И случится ли вообще.