Часть 2

Экзамен проходил в зале при госпитале Святого Виктора. За длинным дубовым столом сидели трое: седовласый хирург господин Деламар с суровым лицом и тонкими губами, мадам Ле-Гран — одна из немногих женщин‑врачей, холодная и точная, как лезвие скальпеля, и молодой, но язвительный хирург-дантист по имени Брике, который не упускал случая скептически фыркнуть при каждом ответе. Жанне досталась практическая часть: удаление зуба у пожилого пациента с воспалёнными дёснами. Он дрожал от боли и волнения, а она — нет. Она подошла к нему, как учила мадам Лаваль: осторожно промыла рот тёплым настоем трав, дала понюхать мяту, чтобы успокоить, мягко объяснила каждое своё движение. Её руки не дрогнули — они были твёрдыми и уверенными. — Надёжная, — сказал Деламар, едва слышно, обращаясь к другим членам комиссии. — Слишком мягкая, — парировал Брике с насмешливой улыбкой. — А вы — слишком шумный, — бросила мадам Ле-Гран, не отрывая взгляда от Жанны. Когда всё закончилось, ей выдали не диплом, а рекомендательное письмо — документ, открывающий двери к практике и дающий право продолжать обучение у наставника. Это было только началом пути. Через неделю, перед осенним дождём, Жанна уехала на север — в Арль. Поездки не было бы, если бы мадам Ренье не дала ей корзину с сухофруктами и деньги на извозчика. — Поезжай. Матери твоя нужна ты, а ты — ей, — сказала старушка, крепко обнимая Жанну. И она поехала. На телеге, как год назад, но теперь — не девочкой, а молодой женщиной, держащей в сумке перчатки хирурга и письмо с печатью. Арль встретил её молчаливым ветром — сухим и пыльным. Всё было по-прежнему: узкие улочки, пахнущие мукой и хвоей, старая церковь, где она пряталась от гроз, и площадь, на которой играли те же уличные дети. У двери её встретила мать. От неожиданности женщина выронила из рук виноград. Объятия были крепкими и долгими — именно такими, как и нужно было Жанне. Она очень тосковала по дому и маме, но спустя год дом казался ей ещё меньше, чем был прежде, и от этого становилось невынасимо грустно. Жанна рассказывала всё — про мадам Лаваль, про экзамен, про пациента с подагрой, которого лечила компрессами, про грязные улицы Марселя и запах соли у порта. Мать слушала, прижимая к губам чашку с тёплым чаем. — Ты стала сильнее, — прошептала она. — Я всегда знала. Наутро Жанна помогла местной женщине с вывихом плеча. Потом — соседскому мальчику с нарывом на руке. Люди шептались: — Вернулась. — Учёная теперь. — Парижанка. Но она не возгордилась. Она просто была дома. Когда Жанна вернулась в Марсель, город встретил её иначе, чем прежде. В воздухе пахло не только солью и рыбой — теперь там стоял душный, вязкий запах тревоги. Порт был всё таким же шумным, но шум звучал иначе — напряжённо, будто каждый звук сдерживал страх. В воздухе витал страх — страх смерти. Вечером того же дня мадам Ренье, встретив Жанну у двери, произнесла первые слова, которых та совсем не ожидала услышать: — Ещё один умер. На Пятой набережной. Молодой матрос. Всего двадцать с небольшим. Без ран, без следов — только кожа серая, словно камень. Жанна нахмурилась: — От чего? — Говорят — от порчи. Другие — от морской болезни. Третьи шепчут про караван с Востока… Но всё это лишь сплетни. Просто… слишком много смертей. Уже шестой за десять дней. Наутро она отправилась в госпиталь при Сент-Викторе. Врач, с которым она работала — месье Лазар — встретил её хмурым взглядом: — Хорошо, что ты вернулась. Нам нужен каждый, кто умеет держать щипцы и не дрожит при виде мертвеца. Он ввёл её в холодную, каменную комнату для вскрытий. На столе лежало тело — мужчина худощавого телосложения, с вытянутым лицом, без явных повреждений. Глаза закрыты, рот приоткрыт — словно умер во сне. Но на шее заметны пятна. Тёмные, глубокие, похожие на синяки, но без внешних причин. — Ни язв, ни нарывов. Ни запаха гнили. Только кровь — будто свёрнувшаяся в венах. И всё это случилось буквально за одну ночь. Жанна подошла ближе. Что-то в этом теле казалось неестественным. Не просто смерть — словно вызванная чем-то чуждым. Ядом? Болезнью? Или чем-то, о чём врачи ещё не ведали? К вечеру в порту уже ходили слухи. Одни утверждали, что матросы привезли заразу с Леванта. Другие говорили, что это месть за кражу у турецкого купца. А старый безумец на перекрёстке кричал: — Это проклятие! Старые воды мстят! В тот же день в органах правопорядка, сидя над очередным трупом, гадали, что же могло послужить причиной, но факт оставался неоспорим: все умершие работали в порту. Началось всё с одного корабля, который побывал в Сеиде, Триполи и на Кипре. Спустя неделю выяснилось, что именно этот корабль принес чуму в Марсель. Об этом пока не объявляли — знали лишь сотрудники госпиталя и их семьи.