Часть 4

Следующий день их плавания, с божьей милостью, прошёл обычным чередом. Море держалось спокойно: ни крутого накату, ни прихотливого ветра — корабль шёл ровно, а команда работала в ленивом, расслабленом ритме. Тигровую акулу распотрошили быстро и ловко. На бочках, у самого камбуза, ножи сухо шуршали по коже и хрящам. Часть мяса зажарили в тот же день остальное густо натёрли крупной солью, упаковали в бочонки или развесили на верёвках между вантами — сушиться под солнцем. Жир срезали отдельно: плавили в котле, перетапливали и разливали в кувшины — пригодится к лампам и факелам, коли что. Пах он, правда, тяжеловато, но в море не выбирают. Барбосса, едва заметив величину акульих зубов, не удержался: выбрал самые крупные, выломал с корнями и унёс к себе в каюту. Долго вертел в руках, примеряя то так, то этак: то видел ожерелье — грубое, достойное морского волка, то представлял как трофей в каюте Чёрной жемчужины. Решение, впрочем, так и не родилось: зубы легли на стол ожидая своего предназначения. — Это хорошо, что у тебя выпало «три» и «пять»? — спросила Элизабет, устроившись рядом с Уиллом на высоком ящике. От скуки один из пиратов ножом на крышке бочки вырезал сетку для нард. Кубики скатали из мякиша, подсушили и проткнули угольком точки. Фишки придумали из того, что было: нашинковали пробки от бочек на тонкие шайбы; половину обожгли в печи, чтобы были тёмные, половину оставили светлыми. Дёшево и сердито. Партия шла между Уиллом и Гиббсом, а вокруг сгрудились матросы: то охали от неуклюжего хода, то свистели, когда кто-то «съедал» фишку и загонял соперника в проигрышную позицию. Настроение портило лишь одно — играть было не на что. Ни у кого за душой не водилось и гроша, потому играли «на интерес»: за право первым выбрать кусок к ужину, за шуточные поручения и за простую браваду. Иногда такая ставка будоражила сильнее любого выигрыша. — Это как нельзя кстати, мисс Суон, — опередил его Гиббс, весело подкидывая хлебные кости и следя за рукой Уилла. По его бодрому тону Элизабет поняла: Уиллу не повезло. Тот сжал кулак у губ, лихорадочно просчитывая ходы — как бы отступить с наименьшими потерями. Барбосса, как обычно, стоял на капитанском мостике и не обращал внимания на новое увлечение команды. Его взгляд скользил по такелажу: паруса, штаги, брасы, канаты — он отмечал каждую деталь, что была на грани износа. Оценки судна явно не радовали его. Рваные паруса не давали кораблю набрать ходу, и рассчитывать дойти до Кингс-Бей за три дня, как уверяла Элизабет, было самонадеянно. Канаты, местами потемневшие от соли и истертые, внушали ещё меньше доверия; при первом же капризе моря эта плавучая гряда досок могла закряхтеть так, что придётся спасать не Джека, а уже самих себя. Закончив осмотр, он оглядел людей. Всё шло слишком гладко и спокойно — даже наорать было не на кого. А это, признаться, было одним из его незатейливых удовольствий, не зависящих от обстоятельств, а продиктованных чистой прихотью. Его глаза зацепились за Элизабет и желваки его челюсти тут же зло сжались. Вчера эта юная леди ухитрилась вывести его из равновесия — редкость для него. Её фраза о том, что она «никогда не выбрала бы пиратство, даже под страхом смерти», вспыхнула искрой и вытащила на свет давние воспоминания. Когда-то, юнгой на торговых судах, он впитывал ремесло: счёт, бартер, нюансы сделки, манеру капитанов сбивать цену улыбкой так же ловко, как саблей. Семь с лишним лет копил он эти знания — до той поры, пока не обзавёлся собственной шхуной, «Коброй». Казалось, ещё десяток-полтора лет — и он построит свою торговую линию: порты-партнёры, конторы у причалов, собственные баркасы для каботажа, а там глядишь — и плантации, и склады. Ум, хватка, гибкость — всё было при нём. Но беременность Маргарет перечеркнула расчёты. Он любил её — и убедил себя, что жалованья матроса не хватит, чтобы прокормить семью. Так он шагнул на пиратскую стезю, объяснив это необходимостью. Море же оказалось полным теми, кого в приличных портах зовут одним словом — мерзавцами. Когда болезнь забрала Маргарет, он остался один — с дочерью на руках и с «Коброй», чья команда требовала хода. Они продержались на суше несколько недель; потом люди не выдержали и потребовали у капитана моря. Будь он проклят — окажись у него тогда деньги, он не поддался бы. В корзинку, рядом с крошкой, он положил свой дневник — чтобы однажды она могла гордиться отцом-«учёным»; а из обложки вынул дорогой рубин и вложил отдельно — продаст его, когда подрастёт, и будет с чего начать жизнь. Затем он ушёл — к Кобре, к людям, которые не слушают оправданий и всегда взимают плату. Спустя двадцать с лишним лет, уже обзаведясь Жемчужиной и тюками добычи, он не раз возвращался в город приюта. С надеждой в глазах расспрашивал лавочников, молочниц, сторожей у ворот: не видели ли девушку лет двадцатипяти с голубыми как небо глазами и упрямым подбородком? В ответ — лишь пожатые плечи, пустые взгляды да глухое «не слыхали». Под описание не подходил никто — или, что вероятнее, люди не желали говорить правду человеку, который выглядел как пират… а может, и хуже. — Придёт время — и ты встретишься с ней, — проговорила Тиа Дальма, возникнув рядом так тихо, словно выплыла из тени. В тонких пальцах она держала краба и рассеянно проводила по его панцирю — молочно-белому, с неровными чернильными кляксами; тот шевельнул усиками, будто подтверждая её слова. Барбосса бросил в её сторону взгляд, в котором на миг мелькнуло желание ответить: «Надеюсь, ты ошибаешься». Но он отлично знал, с кем имеет дело. Морская богиня, закованная пиратскими баронами в человеческую оболочку, может лишь казаться странной сумасшедшей женщиной; сила, скрытая под этим обликом, не оставляет места «ошибкам». Надежда, вспыхнувшая от её слов, была подавлена им в ту же секунду. Радость встречи не стоит той канонады боли, что обратит его сердце в труху. Не желая дальше портить себе настроение, капитан спустился с мостика к месту, где только что закончилась «баталия» — Уилл под насмешки толпы потерпел сокрушительное поражение в нарды — чистый марс. При виде капитана моряки притихли и расступились, пропуская его к импровизированному столу. Элизабет, заметив, как Уилл злится из-за проигрыша, невольно улыбнулась и покачала головой. Видеть его таким было почти отрадно: в конце концов, переживания о его отце — как и её собственные о своём — не приблизят их ни на дюйм к цели, лишь будут грызть сердце, оставляя новые шрамы. Улыбка мгновенно слетела, когда из-за спин показался Барбосса. Воспоминание о прошлой ночи вспыхнуло стыдом и лёгким смущением. То, что творилось между ними в последние дни, уже никак не походило на безобидную словесную дуэль. Эмоции, повышенные тона, вторжение в личное пространство — их разговоры с тех пор, как Тиа Дальма вернула капитана в мир живых, ни разу не проходили даже в нейтральном ключе. Это было вечное столкновение характеров, принципов, идеалов и — того, чего у обоих было с избытком, — гордости. Каждый старался задеть больнее, доказать или опровергнуть, заранее зная: визави найдёт бесконечный запас контраргументов. И всё же вчера Элизабет заснула с редким ощущением триумфа: впервые Барбосса согласился с ней — пусть и сохранил за собой последнее слово, исчезнув в каюте так, будто ничего и не случилось. Но вчера к этой череде словесных баталий и упрямых столкновений вдруг примешалось нечто новое — тёплый, непрошеный отклик тела. Он возник ниоткуда и смутил её сильнее любого его аргумента. Она перебрала десяток объяснений — и ни одно не показалось достаточно верным, кроме одного, в котором она была уверена: у них с Уиллом давно ничего не было, тело попросту соскучилось по ласке. Мужчина, которому на вид за сорок, вряд ли был главной причиной… и всё же это оправдание не снимало главного вопроса: почему он? Почему именно Барбосса? По-настоящему мучил не жар под кожей, а вопрос: зачем ему вообще вся эта игра на колкостях — что он хочет раскопать в ней? Мысль неизбежно возвращалась к нему. Если ею двигали любопытство и жажда отыскать слабое место пиратского барона, то цель самого Барбоссы оставалась для неё загадкой. Уважения он не выказывал, равной её не считал, а всё-таки продолжал вступать в споры — уверенный, разумеется, в собственной правоте. Элизабет прищурилась. Взгляд скользнул по его силуэту — по шрамам на лице, по выгоревшему камзолу, по руке, небрежно лежащей на эфесе. Казалось, в этой самоуверенной осанке спрятан ответ на все вопросы. Барбосса, обмолвившись парой слов с матросами, уловил её пристальное внимание. Уголки губ чуть дрогнули; на зубах тускло мелькнула полоска света. Он поднял глаза — небесная лазурь столкнулась с упрямым пламенем. Пару секунд они смотрели не мигая — как будто играли в гляделки, и призом было капитанство. «Неужели он испытал то же самое? — мелькнуло у Элизабет. Или, что ещё хуже, он понял, что я тогда ощутила?» От этой догадки её чуть ли не передёрнуло. Первым нарушил игру Барбосса. Улыбка стала шире: её открытые вызовы его откровенно забавляли. Иногда, правда, возникало искушение запереть мисс Суон где-нибудь в тёмном трюме с крысами и, потягивая хорошее вино, слушать симфонию, сотканную из её криков и истерики перед безобидными тварюшками. Уилл, уловив напряжение между ними, не сдержал улыбки: если кто и мог отвечать Барбоссе дерзко и в лоб, так это его Элизабет. Он гордился её бесстрашием — даже после всего, что произошло между ними тремя. — Ну а вы, мисс Суон, что скажете? — вывел её из раздумий Гиббс. — А? — она пропустила мимо ушей тему разговора между капитаном и командой. — Сыграете в нарды с капитаном? — подмигнул он, явно подстрекая согласиться. Первым порывом Элизабет хотела рассмеяться — вопрос показался столь нелепым. Но она подавила импульс, гордо вскинув подбородок: — Увы, мистер Гиббс, вряд ли мне удастся порадовать вас поражением нашего капитана. Дочку губернатора такими развлечениями не балуют. Она состроила грустно-насмешливую гримасу — уверенная на сто процентов: Барбосса не оставит это без ответа. И оказалась права. Палуба ожила: протянутое «ууу» прокатилось по кругу, кто-то присвистнул, кто-то нервно хохотнул, где-то что-то звякнуло. Пинтел вытаращился; Раджетти поспешно поправил деревянный глаз — будто боялся упустить хоть что-то, хотя им всё равно ничего не видел — Два пиастра, что капитан ей нос утрёт, — буркнул матрос с косой серьгой. — Три — что мисс Суон схитрит и обыграет его, — немедля парировал другой. Гиббс, едва сдерживая улыбку, распахнул ладонь, как бы успокаивая толпу: мол, тише — сейчас будет интереснее. Низко расхохотавшись, Барбосса подошёл ближе и скрестил руки на груди. — Вот как? — протянул он, и глаза заискрились азартом. Ничего хорошего за этим блеском, как подсказывала интуиция Элизабет, не скрывалось. — На корабле найдётся ещё немало способов проявить характер, мисс Суон. — Он широким жестом обвёл палубу. — Будучи джентльменом, предоставлю вам право выбрать состязание, в котором вы согласны понести почётное поражение. — Идёт! — откликнулась она, воодушевлённо спрыгивая с ящика и протягивая руку для пари. Барбосса даже не взглянул на её ладонь, продолжая вглядываться в глаза, где любая тень сомнения разбивалась о самоуверенность. — Идёт! — оскалился он и всё-таки пожал ей руку. Смотря на его ухмылку, Элизабет ощутила, как в голове защёлкали шестерёнки. Мысль ещё не успела обрасти сомнениями, а уже сорвалась с губ: — Ваша шляпа станет отличным украшением моего гардероба в губернаторском доме. Вечная память о триумфе над самим капитаном Гектором Барбоссой. Улыбка капитана спала; челюсть зло сжалась. Отказаться при всей команде он не мог — ни от вызова, ни от озвученной ставки. Желваки скрипнули, стирая эмаль в пыль, но в следующую секунду в глазах вспыхнуло решение. Лицо вновь приняло насмешливое выражение. — Хорошо, мисс Суон, — он сжал её руку так, что Элизабет едва не вскрикнула; вместо этого прикусила губу. — Раз вы настаиваете, — он потянул её ближе, сокращая расстояние до нескольких дюймов, — то ваш нераскрытый секрет будет греть мне душу до самого Сингапура. Теперь злорадствовать было его черёд. Видя, как уверенность уходит с её лица, уступая место замешательству, он оттолкнул её руку — будто держал нечто неприятное на ощупь — и ушёл, усмирив в себе хоть и стихшую, но тлеющую злость. У него были вещи, неприкосновенные по праву: верный капуцин Джек и шляпа, найденная в каюте первого судна, взятого им на абордаж. Самое ценное после дочери. Даже Чёрная жемчужина, которую Барбосса боготворил, не была ему столь дорога. Элизабет осталась среди команды, которая уже перешёптывалась: что за секрет она скрывает и чем он так важен, что капитан счёл шляпу равноценной ставкой. Ей было всё равно, что думают Гиббс, команда и даже сам Барбосса. Её волновал только Уилл — сейчас он смотрел на неё преданными, влюблёнными глазами, ожидая объяснений, которых, по правде, заслуживал. Собственно, объяснять нечего. «Секрет», о котором упомянул Барбосса, — чистый блеф. Да, Джек её спас, и это почему-то зацепило капитана. Но Уилл не поверит в то что «запретная тайна» между ней и Воробьём: это всего лишь картина, которую Барбосса дорисовал себе, не имея ни малейшего представления. Она почти не сомневалась: Уилл видел их поцелуй с Джеком — просто так и не решился признаться и спросить напрямую. Вместо этого он оставался рядом, заботился, доверял и любил — безгранично. От этого Элизабет становилось только хуже. Она повернулась к нему и взяла за руку, просто говоря правду, как она есть: — Джек спас меня ещё в Порт-Ройал. За два дня до осады. Барбосса об этом знает и вообразил, будто за этим стоит что-то особенное. Это не так. Когда он спросил, зачем мне возвращать Джека, я не ответила — тогда он сказал, что не возьмёт меня в команду. Я сказала правду и тебе, и ему: он действительно меня спас. Элизабет коротко хмыкнула, отпустила его руку и присела рядом. — Ну да, — продолжила она. — Сначала спас, потом начал шантажировать — в итоге мой отец и Норрингтон упустили его. Но… — она посмотрела Уиллу в глаза. — Это правда. Я просто возвращаю долг. Джек спас меня дважды, Уилл: если бы не он, этот мерзавец… — Она злобно покосилась на капитанскую каюту: злило не прошлое «не возьму в команду», а то, что он при Уилле вынес их приватный разговор на палубу. — Он бы пристрелил меня. Уилл слушал молча, впитывая каждое слово. Кроме горечи, он почти ничего не чувствовал. Дело было не в «секрете» и не в Барбоссе — он доверял Элизабет и знал, что она способна постоять за себя. Но в их и без того натянутых отношениях она делала худшее — молчала. Не говорила, как переживает; не призналась, что Барбосса пытался шантажом вытянуть из неё «тайну», которая на деле оказалась пустышкой; не сказала, что же в самом деле заставило её идти за Джеком на край света, вместо того чтобы попытаться вызволить собственного отца из темницы Порт-Ройал. Он тешил себя надеждой, что она рядом ради него: помочь в поисках отца и, прежде всего, из тревоги за него — не бросить одного на краю опасности. Он поднялся и печально улыбнулся. Элизабет тоже встала, пытаясь найти в его глазах хотя бы тень понимания. Но перед ней поднялась немая стена; за ней, как в тумане, таилось одно-единственное — непонимание. Не сказав ни слова, он поцеловал её в лоб и развернулся к трапу на нижнюю палубу. — Уилл, я люблю тебя, — прошептала она ему в спину, сдерживая рвущиеся слёзы. Он обернулся, кивнул мягко: — Я тоже люблю тебя. И, проглотив горечь и желание выговориться до хрипоты, ушёл помогать команде — туда, где всё проще: канаты, снасти, команда, понятные приказы.