Часть 5

Тёплая, тихая ночь. Волны нежно покачивали корабль, словно младенца на руках, — то туда, то сюда. Шум и гам остались позади; команда сыта, здорова и, наконец, наслаждается безмятежным отдыхом, который возвращает силы для дальнейшего пути — пути, что каждый из них избрал по своим причинам. Казалось, после всех невзгод и неудач сам Посейдон смилостивился над судном. Всё было необычайно спокойно — настолько, что это невольно настораживало. Никто уже и вспомнить не мог, когда в последний раз позволял себе целый день предаваться играм и разговорам, а затем отправляться спать под монотонный аккомпанемент морской стихии: мерный свист ветра в снастях, тихий скрип мачт, редкие шлепки воды о борт. Ночь благоволила отдыху, если бы не мысли и тихий, упрямый гнев, не отпускавшие Элизабет вот уже несколько часов подряд. Ворочаясь с боку на бок, она раз за разом подавляла тревожные выкрики собственного сознания — столь же безуспешно, как учить пиратов хорошим манерам. Не было той силы, что очистила бы разум от забот, а пиратам — велела забыть свою природу и вдруг стать утончёнными, подобно каперам на королевской службе. Тишина, обычно дарившая возможность предаться приятным воспоминаниям или мечтам о будущем, теперь вызывала в ней странное ощущение потерянности. Мягкий скрип корпуса и лёгкое поскрипывание рангоута, вместо того чтобы убаюкивать, раздражали — хотелось выскочить на палубу и отчитать первого попавшегося беднягу за этот длинный, режущий ухо, до нелепости неуместный звук. Словно фальшивая нота в идеально выстроенном оркестре. Но все эти мелочи были ничто по сравнению с волной злобы, что поднималась в ней, стоило закрыть глаза. Они лишь подкармливали необузданную эмоцию, готовую сорваться с цепи и накрыть всё вокруг — только бы на мгновение утихнуть. Элизабет стойко сопротивлялась этому внутреннему демону, рвущемуся в бой: и, надо признать, рвущемуся заслуженно. Барбосса, в своей мерзкой, самодовольной манере, снова выставил её в неудобном свете перед всей командой. До самого вечера по палубе ходили косые взгляды; матросы перешёптывались, распускали грязные намёки и, будто её здесь вовсе нет, сочиняли похабные версии той «тайны», которую она якобы скрывает. Спорили на ром и золото, состязались в фантазиях. Не было сомнений: именно этого Барбосса и добивался. Он не из тех, кто действует наугад, и он откровенно наслаждался последствиями. Она снова перекатилась в гамаке и уставилась на дверь. Уверенность, что капитан сейчас на мостике, была непоколебима: его будто что-то держало на ногах до самой зари. Ему хватало нескольких часов сна, чтобы снова стать в строй — словно сон для него был не необходимостью, а привычкой, от которой можно отказаться. Сначала Элизабет предполагала, что это — отголосок проклятия. Но нет: остальные не скрывали усталости, многие едва держались после вахты. Причина крылась в чём-то ином, почти нечеловеческом. Возможно, дело в колдовстве Тиа Дальмы, вернувшей его с того света. И всё же почему тогда он ест, пьёт, злится, смеётся — живёт, как любой смертный? Мысли ходили кругами, как чайки над кормой, и каждый новый виток только сильнее будоражил кровь. «К чёрту!» — подумала Элизабет, резко соскальзывая из гамака. Пальцы нащупали сапоги; она торопливо натянула поношенные, но верные кожаные ботфорты и рывком распахнула люк. Лунный свет мягко, но ощутимо резанул глаза, привыкшие к темноте. Свежий ветер скользнул по волосам; на миг злость отступила, как прилив, оставив после себя чистое, простое ощущение ночного воздуха. Лишь на миг. Из тени у шканцев донёсся кашель — низкий, почти рычащий. Такой мог принадлежать только ему. Гнев снова поднял голову. Элизабет глубоко вдохнула, пропуская прохладу сквозь лёгкие, и на выдохе выпустила наружу вязкую злость. Убедившись, что поблизости никого нет, она направилась к борту — туда, где они разговаривали в прошлый раз: место казалось удобной сценой для продолжения незавершённого. Барбосса, уловив скрип с нижней палубы, не сомневался: это она. Он бы поставил руку на отсечение, что этой ночью мисс Суон не сомкнёт глаз — по крайней мере, пока её возмущение не прольётся на виновника торжества, коим он был. Стоило ему при Тёрнере намекнуть на секрет между ним и Элизабет, как её выражение изменилось: лёгкая приоткрытость губ, глаза — словно пушечные ядра, заметавшиеся по палубе, — и уверенность, тающая на глазах. Сцена, которую сам Караваджо с охотой запечатлел бы на холсте, особенно зная характер юной леди. Смех подступил к горлу; подавив его, Барбосса закашлялся — и этим кашлем ловко прикрылся, раскрывая своё местонахождение. Жаждая продолжения игры, затеянной ими несколько дней назад, он спустился по ступеням и остановился у неё за спиной, небрежно облокотившись локтем о перила. — Не спится, мисс Суон? — протянул он ехидно, не отводя взгляда, словно боялся моргнуть и упустить хоть тень её реакции. Пальцы Элизабет чуть крепче сжали край борта: в этом танце главное — не потерять контроль. — Стоило мне обронить слово о том, что вам знакомо понятие чести, как вы решили переубедить меня, капитан? — бросила она через плечо, холодно и метко. — Не стоит порочить моё имя, мисси, — парировал Барбосса. — Я отплатил вам вашей же монетой. Следовательно, мы в расчёте. — В расчёте? — она тихо вдохнула, удерживая гнев. — Счёт бывает только при равных ставках. Я вынудила вас поставить на кон грязную тряпку с пером, тогда как вы — мою тайну, при этом скомпрометировав мою честь в глазах команды и в глазах Уилла. Это не обмен одинакового номинала, капитан. Барбосса переплёл пальцы, сдерживая вспыхнувшее раздражение. Проще всего было уверять себя, будто она не имеет ни малейшего понятия, что значит эта шляпа и какой символ она несёт. Но он просчитался. Элизабет понимала больше, чем ему хотелось бы. Била не по безделице — по знамени капитанской власти, возможно, по кусочку его прошлого. Истории шляпы она не знала, но безошибочно чуяла, насколько дорога ему эта вещь; потому и метнула пренебрежительный выпад, целясь не в предмет, а в человека. — Думается мне, мисс Суон, что после столь долгого плавания на пиратском судне ваша честь, в глазах… скажем, более утончённого общества, уже не раз была поставлена под сомнение, — он понизил голос, и губы тронула ядовитая ухмылка. — И в весьма разнообразных обстоятельствах. Её тщательно сплетённую плотину самоконтроля прорвало. Она обернулась и прикрыла эфес ладонью. Клинок остался в покое, однако в её взгляде звенела сталь. Мысль о том, что капитан, возможно, лучший фехтовальщик, какого видел свет, даже не вспыхнула. Десять лет бессмертия отточили его до степени виртуоза; многие приёмы он придумал сам, проверяя их в бою без страха ошибки. Барбосса, подчеркнув её вспышку — гнев, резкий разворот, глаза, горящие праведным огнём, ладонь, без тени сомнения сжавшая рукоятку, — не шелохнулся и не потянулся к своей сабле. Он лишь с усмешкой смотрел на Элизабет, наслаждаясь тем, как легко удаётся выводить её из себя. — По всем правилам чести мне надлежало бы взыскать с вас сатисфакцию и предстать с вами на смертельной дуэли, — произнесла она ровно. — Однако сочтём, что судьба была милостива к обоим: мне — тем, что я не пала от вашей руки; вам — тем, что вы не запятнали своё имя убийством дочери губернатора Ямайки, не обрекли себя на вечные скитания и не стали жить под постоянным страхом быть сысканным и преданным казни. Выслушав её до конца, Барбосса качнул головой, соглашаясь с выводами: ответ был действительно достойным. Несмотря на непомерную гордыню, заносчивостью она не страдала и признавала, что в честной схватке проиграла бы ему. Однако её расчёт на то, что погоня за ним станет интенсивнее обычного, лишь вызвал у него усмешку: вряд ли из-за смерти дочери губернатора Ост-Индская компания бросила бы все силы на розыск одного-единственного пирата вместо того, чтобы ловить прочих, попадавшихся в их досягаемость. — После того как мы вернём Джека и покончим с Беккетом, у вас выпадет возможность бросить мне вызов и частично утолить свою жажду мести, — спокойно сказал он. Несмотря на простоту произнесённых слов, он в самом деле представлял себе цепь будущих событий. Тёрнер узнает от отца, что Барбосса устроил бунт ещё будучи квартирмейстером при Воробье, и что именно он обрёк Прихлопа на мучения, привязав к ноге ядро и сбросив в воду. Это была месть за то, что Прихлоп в последний момент отказался участвовать в бунте против Джека. Он полагал, что Прихлоп просто умрёт или станет добычей акул; однако то, что тот остался жив благодаря проклятию и впоследствии согласился служить у Дейви Джонса, Барбосса узнал от той же Тиа Дальмы, посвятившей его в замыслы Тёрнера. В ответ Элизабет хмыкнула и шагнула к нему. — Это будет нечестный поединок, — произнесла она. В его лице проступили гордость и чувство собственного достоинства: улыбка тронула губы, в глазах вспыхнул тёплый огонёк — признание её устами его мастерства льстило. Элизабет дала ему насладиться этим мгновением ещё пару секунд и лишь затем добавила: — Вы не станете сражаться в полную силу, потому что моя смерть не принесёт вам удовольствия. Немного озадаченный прищур вызвал у неё улыбку — слова легли точно, догадка оказалась верной. — Ваша фанатичная вера в людей сведёт вас в могилу, мисси. Вы с Джеком выжили по случайному стечению обстоятельств на том острове. И вам невероятно повезло, что Джек успел убить меня на Исла-де-Муэрте до того, как вы успели воздать мне за ложь о своём происхождении. Он шагнул ей навстречу, лицо его приобрело угрожающую серьёзность. — Не стоит принимать мою снисходительность за добродушие и слабость. Вскоре вы будете оглядываться и с ужасом всматриваться в каждый корабль по курсу, надеясь не увидеть паруса Чёрной жемчужины, — прорычал он, растягивая слова. Улыбка Элизабет стала ещё шире; она прикусила губу, чтобы не рассмеяться вслух. Она была уверена, что он блефует — причём довольно открыто. Да, он всё ещё безжалостный мерзавец, но нечто терзало его, нечто заставляло его остепениться. — Верно, капитан, — она не отвела взгляда. — Прежде мне действительно следовало бы опасаться вас. Теперь — нет. Надо признать, она была права. Их стычки приносили в его жизнь дополнительный колорит, сотканный из весёлых словесных баталий и тонких хитростей. Такие дуэли не могли не будоражить. — И что же изменилось? — ядовито процедил он, раздражённый тем, что её рассуждениям вообще нашлось место. — Вы стали восхищаться мной и, возможно, даже признали равной. Где-то в глубине души, — поспешно добавила она: он скорее признал бы Джека истинным капитаном Чёрной жемчужины, чем публично признал её равной собеседницей. Барбосса покачал головой, будто ничего глупее в жизни не слыхал. — Смелости вам не занимать, мисси. Но вам недостаёт честности с самой собой, чтобы стать равной хоть кому-либо на этом судне. Разве что в лицемерии с вами сравнится мистер Тёрнер. Вы невероятно подходите друг другу. — Ревнуете, капитан? — насмешливо спросила она, пропуская остальное мимо ушей. — О-о-о, скорее сочувствую, — протянул он. — Лишь глупец попытается обхитрить самого морского дьявола, мечтая вытащить своего отца-пирата — того, кто добровольно лишал жизни сотни людей, порой вовсе не пиратов. Где теперь ваша жажда чести и справедливости, мисс Суон? Растаяла в постели пирата, что прячется под личиной добропорядочного кузнеца? — Подлец… — выдохнула Элизабет, сжав эфес так, что заныло в суставах. — Вам и шёпотом не позволено произносить «справедливость», не то что «добропорядочность». Уилл дал слово — и скорее умрёт, чем нарушит обещание, данное отцу. Вам этого не понять, верно? Не понять, насколько сильной бывает любовь сына к отцу — настолько сильной, что он прощает даже вынужденное, но предательство. Вам это непостижимо. Возможно, у вас есть ради чего жить, но нет ничего, ради чего стоило бы умереть. Вас нигде не ждут и по вам не тоскуют, не ловят ночами тягучую пустоту от отсутствия вашего голоса. Слова хлынули из неё лавой, снося всё на пути, будто Барбосса был виновником всех бед. Накопленный гнев искал выход — и нашёл его в одном человеке. — Вы глухи к тем, кому, может быть, дороги. Вы умрёте в одиночестве, погребённый под бесконечной грудой золота, трофеев и трупов — немых свидетелей вашего зверства. Никто не оплачет «великого капитана Чёрной Жемчужины». Разве что портовые куртизанки: отсчитав грязные, пахнущие кровью монеты и стерпев ваши тошнотворные прикосновения, они пожмут плечами — и к рассвету забудут даже имя. Поглощённая желанием высказаться, она только теперь заметила его реакцию. Он глубоко дышал, словно пытался вернуть дыханию и сердцу привычный ритм; ноздри были раздуты от гнева, руки сжаты в кулаки, как будто он сдерживался из последних сил. Сократив дистанцию, она наклонилась до нескольких дюймов между их лицами и нанесла последний удар: — Давай. Ударь меня за правду. За дерзость. За то, что сорвала повязку со старой раны. Ударь меня во второй раз в жизни — и докажи хотя бы себе, что я права во всём, что произнесла. Её дыхание обожгло ему губы, а слова проникали под кожу, распространяясь подобно змеиному яду. Никто ещё не осмеливался говорить с ним так. Его имя и раньше пытались принизить — за это платили, и пустые плевки не задевали сердце. А теперь в нём поднялась боль, спутавшись с гневом. Воспоминания, которые должны были остаться погребёнными глубоко в его сознании, пробуждались; с каждым словом Элизабет рвались на поверхность так настойчиво, как будто человек, долгое время находившийся под водой, сбросил оковы и наконец получил возможность сделать вдох. Он помнил, как однажды ударил её на Исла-де-Муэрте, — и знал: будь он в здравом уме, не отягощённый проклятием, не поднял бы руки. Убить — да, он мог; ударить женщину — считал подлостью, меченой вечным клеймом. Бить женщину, ребёнка, безоружного — мерзость, достойная анафемы и таких мук, что и аду стало бы завидно человеческой выдумке. Его кулаки белели от натуги; это было всё, что он мог сделать в эту секунду, чтобы вынести то, что она говорила. На мгновение ему показалось, будто она знает всё о его прошлом — о Маргарет и о Карине: её слова били точно в цель. Но он был уверен, что это не могло быть правдой. Единственный, кто хоть что-то знал, — Джек; но тот не стал бы открывать рот, потому что понимает, какой род мести последует за этим. Элизабет смотрела ему в глаза, наблюдая немую борьбу за его зрачками. Она и не предполагала, что её выпад даст такой отклик. Ей хотелось освободиться от собственной желчи — гнева, который перемалывал изнутри, — и теперь, когда прилив адреналина схлынул, а пустота обнажила холод, в мыслях проступили горечь и отвращение к себе. Ещё недавно она уверяла, что не стала бы говорить такое ранимому человеку. Что не опустилась бы до уровня Барбоссы, который в данный момент выглядел уязвимым. И всё же отступилась от принципа — слишком легко, лишь бы сбросить с плеч неукротимую эмоцию. Взгляд опустился, губы сжались в тонкую линию. Ей не стоило произносить этого — как бы ни требовало нутро и как бы ни заслуживал Барбосса. «Каждый из нас ищет оправдание тому, на что не решился бы без веской причины. Но разница — в том, как часто ты отрекаешься от своих идеалов ради цели и остаёшься ли после этого собой», — вспомнились ей его слова. Она снова подняла глаза, мягко поправила край его шляпы — почти как извинение — и едва слышно прошептала: — Не делайте вид, что ничего не произошло. Будьте честны с собой. Не становитесь мной, — последние слова прозвучали ещё тише, будто ей было стыдно, и она боялась, что кто-то, кроме него, услышит эту правду. Он не ответил. Лишь шагнул в сторону, обогнул её и упёрся ладонями в борт, долго глядя за горизонт. Ветер отбрасывал назад пряди его волос, паруса шептали в вышине, а мысли кружили, словно стая стервятников над добычей. Что, чёрт возьми, с ним происходит? И что — между ним и Элизабет? Он прислушался к себе ещё раз — не к боли, а к мысли. Что делает с ним эта девушка? Тревожили не её слова, а собственная, предательская дрожь внутри: тёплая нить взаимного понимания и, возможно, нечто, чему он упрямо отказывался давать имя — хрупкое, едва намечающееся, только-только показывающееся на свет. Привязанность — вот оно. А привязанность — это якорь. Якоря держат крепко и тянут на дно. От такого груза им обоим следовало избавиться быстро, пока волна не опрокинула обоих через борт. В этом не было ничего удивительного, убеждал он себя. Этого следовало ожидать после всего, что между ними произошло. Даже Воробей, которого он терпеть не мог, был ему отнюдь не чужаком — пусть и не другом. И всё же в этом было нечто приятное. Человеку, который никому не доверяет и дружбы не заводит, редкие собеседники становятся глотком свежего воздуха: с ними можно говорить, не чувствуя, что твой визави — полный болван, половины слов не понимающий. В такие минуты в нём просыпалась дремлющая, непреодолимая жажда иной жизни — не одной лишь добычи и пороха, но и роскоши. Среди пиратов мало кто мог поддержать разговор об искусстве, о театре и о прочих вещах, «несообразных» их ремеслу. Ему же нужен был кто-то, с кем можно разделить идеи и радость открытий, а не только делить добычу. Больше десяти лет он шёл непобедимым капитаном, сеющим страх; этот страх оседал за его шагами, как пепел, и приводил в панику тех, кому посчастливилось уцелеть после встречи с ним. Он был уверен, что радость побед и сокровищ у него отняло проклятие. Но теперь, став самим собой, неожиданно понял: ничего не изменилось. Будто ему снова двадцать, и путь начался заново. Разница лишь в набранном опыте и в мудрости лет. Вот только и это не радовало — потому что, по сути, он снова остался ни с чем. Без дочери. Без семьи. Без Жемчужины. Без Маргарет. Ничего. Побитое судно вместо «Кобры» и старая команда, часть которой уже устала от бесконечного плаванья и тайком мечтала бросить якорь в каком-нибудь тихом порту — чтобы жить дальше уже не так ярко и шумно, но так, как нельзя было жить пирату: исполнять давние, запертые до сих пор мечты. Куда сильнее всего резанула не тирада Элизабет, а собственная откликнувшаяся внутри слабина. С каких пор он стал сентиментален? Прошлое так далеко, что и волновать не должно — и не волновало многие годы. Не было смысла сожалеть или ворошить давние дела. Тем более, когда всё сделано во благо Карины. Зачем рушить иллюзию о «прекрасном» учёном-отце, если правда такова, что он — пиратский барон? Он провёл ладонью по бороде, вспоминая слова Тиа Дальмы: «Придёт время — и ты встретишься с ней». Как это случится? Узнает ли он её в толпе? Или пройдёт мимо, не догадавшись, что она — рядом? Может, она увидит его и не узнает; может, судьба разведёт их на расстоянии нескольких шагов, и каждый так и не поймёт, кто перед ним. А вдруг её кровь уже взыграла, и она, как и он, бороздит моря под незнакомым ему флагом? А если однажды он возьмёт корабль на абордаж — и там окажется она, и он, сам того не ведая, станет виновником её гибели от ядра, сорвавшегося с пушки Чёрной жемчужины? От этой мысли сердце сжалось. Он прикрыл глаза, позволил боли задержаться — дольше, чем стоило, — и всё же задавил её. В последнее время всё — люди, события, случайные слова — неизменно возвращало его к мысли о Карине. И это было то, на что он не мог повлиять. Словно сама судьба направляла его туда, куда нужно ей, — а он не мог этому воспротивиться, а может, и не хотел. Желание увидеть дочь было продиктовано не эгоизмом, а чистым, упрямым беспокойством. Хотелось лишь взглянуть на неё — издалека, через замочную скважину, сквозь щель между досками, — убедиться, что ей удалось то, чего не удалось ему: обрести дом, исполнить мечты и построить то, что не смогла бы пробить ни одна пушка, ни одна мортира, — крепкую, нерушимую семью. Страх увидеть её несчастной тоже жил в нём, но надежда перевешивала: кровь, текущая в её жилах, — сильная. Ему казалось, что не существовало двери, которая не распахнулась бы перед его дочерью. Улыбаясь этой мысли, он впервые за долгое время почувствовал усталость — не свинцовой тяжестью, а тёплым пледом; и это, странным образом, не раздражало, а наоборот, делало его живее. Но как бы ни называлась затеянная ими с Элизабет игра, её следовало прекратить сейчас, пока ставки невысоки, — прежде чем кому-то из них придётся идти ва-банк. С этой мыслью он хлопнул ладонями о борт, словно ставя печать на своём решении, и отправился спать, отметив, что Элизабет уже ушла, оставив ему тишину для раздумий.