Глава 2

Что для вас значит слово ошибка? Задумывался ли когда-нибудь кто-то всерьёз, что оно означает? И почему мы решили, что ошибки вообще существуют? Разве люди действительно могут ошибаться? Может быть, это всего лишь опыт, а не промах? Прошло уже пять лет, а я так и не нашла ответа. Что же всё-таки значит ошибка 22?.. Личный мемуар Александрии Саперави. 2105 год. Неизвестный  Du-dek… du-dek-en… du-dek-di… Двадцать… двадцать один… двадцать два… Мой взгляд неотрывно следил за каплями, которые медленно срывались с капельницы и стекали в вену. Время потеряло смысл. В голове роились вопросы: сколько я здесь? Что будет дальше? Но сил не хватало даже на долгие размышления. Я медленно поворачивал голову, разглядывая всё то же помещение, в котором находился уже неведомо сколько. Белые стены покрылись разводами — и непонятно, чего на них больше: следов воды или пятен крови. В порыве я дёрнул руками — и тут же услышал металлический лязг. Бросил взгляд вниз. Хм… ублюдки. Руки и ноги были закованы в цепи с электрошоковой системой. К тому же я был намертво примотан к креслу, которое уже будто приняло форму моего тела. Я перевёл взгляд на маленькое окошко под самым потолком. Даже оно не позволяло понять, что творится снаружи, насколько всё стало хуже, насколько глубоко мы увязли в полной заднице. Ещё пару раз дёрнув всем телом, я сорвался в истерический смех. То самое чувство, когда смешно не потому, что весело, а потому что всё давно вышло из-под контроля. Когда последние хриплые смешки вырвались из моего горла, я ощутил, как его разрывает от жажды. Сколько воды они мне не давали за последние дни? Три? А может, уже пять? Чёртовы ублюдки… как только выберусь отсюда — камня на камне не оставлю. Я продолжил счёт на иллийском, медленно возвращая контроль над собой: — “Dek-en varas… dek-du en thalos…” Звуки этого языка резали тишину, словно тени из прошлого. Иллийский давно исчез. Его носителей не осталось — их вырезали, как скот, не оставив даже пепла. Подлинность языка была утрачена: учёные собирали его заново, сопоставляя обрывки с латынью и греческим, но то, что я знал… это было иное. Живое. Каждое слово отзывалось в груди, как стук древнего сердца.  Я уловил стук каблуков по кафелю — четкий, размеренный ритм, вызывавший дрожь по всему телу. Дрожь, предвещавшую нескончаемый гнев и одновременно яростное влечение к носительнице этой обуви. Стук на правой ноге чуть отставал от левой — всего на долю миллисекунды. Она недавно повредила ногу, и это маленькое несовершенство только усиливало моё внимание к каждому её движению. Я закрыл глаза, пытаясь контролировать дыхание, но ярость и желание переплетались внутри меня, образуя напряжённую смесь, которую невозможно было игнорировать. Каждый её шаг пробуждал во мне непростое желание: сжать её тонкую шею в своих руках до хруста или, наоборот, обхватить её тело, прижать к себе, почувствовать мягкость и соблазнительность каждой линии. И в этот момент казалось, что весь мир сужается до её дыхания, её движения, её присутствия, которое так манило и одновременно пробуждала дикий нрав убить её.  — Соскучилась, куколка? — ухмыльнулся я, повернув голову к двери. Она вошла, и мои глаза тут же прилипли к её высоким черным каблукам, плавно обрамлявшим стройные, шоколадные ноги. Каждое движение, каждая впадинка пробуждали невольное желание, и во рту скопилась слюна. Взгляд невольно поднялся выше. Кромка её белого халата поймала моё внимание, и я проводил глазами по её грудной клетке, будто считал её дыхание. Казалось, ритм медленный и размеренный, но каждая доля дыхания была словно застывшей, судорожной. Чем выше я поднимался взглядом, тем сильнее сжимались кулаки. Челюсть скрипела так же громко, как двери, что разделяли меня и свободу. Напряжение росло, будто сам воздух вокруг нас становился плотнее, готовый разорваться от одного неверного движения. Меня всегда поражало, как в ней уживались «хорошая девочка» и блядь с сучьим взглядом. Это противоречие заводило сильнее любого афродизиака. — Как ты сегодня себя чувствуешь? — пройдя мимо меня, она даже не кинула взгляда, а углубилась в помещение, ближе к мониторам. Там отображалась моя мозговая активность: корки мозга, графики, диаграммы, силуэт человеческого тела с электродами — они следили за каждым моим показателем. …А потом она распустила волосы. В этом движении помещалась целая эпоха: мир роскоши, сладкое шампанское и красота настоящего искусства. Темноволосая. Предательница. Кукольное лицо, родинка под губой — каждый раз, глядя на неё, хотелось целовать и покусывать это место. Подняв рентген моих мозговых полушарий к свету, она нахмурила брови и наконец посмотрела на меня. Спасибо, черт возьми. — Что ты сделал? — я нахмурился, не понимая вопроса, но она медленно подходила всё ближе. — Поверь, у меня не так много доступа, чтобы что-то сделать, — я кое-как пожал плечами, нервно сглотнула и наклонилась ко мне. Её волосы укрыли нас, создавая барьер «глаза в глаза», а запах цветов забил мне нос, не давая вздохнуть свободно. — Твоя активность дала сбой ровно пять часов назад. Были колебания в третьей части отсека, как будто ты что-то вспомнил… — мои губы растянулись в улыбке. — Я просто представил, как убиваю тебя своим членом, глубоко внутри твоей киски. — Я заметил, как её зрачки расширились. Ее пальцы поднялись на уровне моего лица, осторожно откидывая мои волосы. Раньше они были прямыми, но теперь, под тяжестью сырости и долгого пребывания здесь, ложились мягкими волнами. Нежно скользя кончиками пальцев по моему носу, она провела по скулам и остановилась на губах, будто останавливая время. — Когда-нибудь ты поймешь меня… — её голос дрожал, пропитан сожалением, и мне даже показалось, что в нем скользит чувство вины. Мы соединили лбы, и дыхание слилось в единый ритм. Каждая клетка тела отзывалась на это слияние, и мир вокруг исчез. — Любить тебя было самым изощренным методом самоуничтожения, — хмыкнул я и резко отдернул голову. — Где Лилит, Изабель? — мой голос прорезал мгновение, и вся нежность момента испарилась, словно её и не было. — Я не могу сказать тебе, Ксавьер… — она покачала головой. Её волосы лились, как водопад, и в каждом движении была грация. Я прикусил внутреннюю сторону щеки, ощущая металлический привкус, пытаясь заглушить внутреннюю бурю. — Знаешь… у меня слишком много времени для размышлений. Иногда я теряюсь от этого изобилия, — мой голос обрушился с лёгкой горечью и сарказмом. — Я вспоминал жизнь до того, как раскрылся разлом, до того, как убили моих родителей, до того, как долбанное правительство взяло всё под контроль… — с каждым словом в голосе всё сильнее ощущался яд, что копился внутри. — Вы слепо гонитесь за искрой, — говорю, откидываясь на спинку кресла и поднимая взгляд к потолку, — хотя понятия не имеете, что это такое. Вот скажи мне, Изабель… я же не один такой здесь, да, куколка? Она резко вздрагивает и оборачивается к мониторам. Так и знал. — Вот в чем дело: хоть об стенку убейтесь, вы ничего не найдете. Вокруг — только смерть. И больше ничего. — Ты ни черта не знаешь! — она взрывается, со всей силой опуская руки на панель. Голова опускается, словно в мантру, и она повторяет: «Не знаешь… не знаешь…» — Расскажи мне. Не закрывайся от меня. В этот момент мне кажется, что я возвращаю свою девочку. Но спонсор этого дня — игла в шею. Игла в шеи — нехуй доверять всем подряд, наивный еблан. Непроизвольно открываю рот, как рыба, выброшенная на берег. Сознание ускользает, улавливая только её прекрасное лицо в свете белесых ламп. По телу растекается препарат RMT05 — ревакционный магнезий триапксин 05. Конечно, я знаю, что это. Досада течет по телу так же быстро, потому что это создал я. Препарат замедляет память, делая человека недееспособным на двадцать четыре часа, каждый раз путая нейронные сети мозга. Проще говоря — перезагружает в самое начало. Но есть один компонент, который не действует на меня полностью. Черт, я гений. — Вы — ключевой компонент к искре, — Изабель целует меня в щеку, пристально глядя, как моё сознание утекает сквозь пальцы. Из всех сил качаю головой и вылавливаю из себя: — Скажи ей… — шепот моего голоса трескается в пространстве, рвётся, когда все мониторы начинают мигать тревожными сигналами перегрузки. Но меня не остановить. — Она придет за мной… — облизываю губы в последний раз, — гончие придут и станцуют макабр на её могиле. Темнота накрывает каждую клетку организма, унося всё дальше. Перчинка… я вернусь.