Глава 6

Александрия  Верите ли вы в Бога? Или думаете, что дьявол правит этим миром? Может быть, вы встречали женщину, воплощающую сам порок и рождающую демонических детей? Где грань между ложью и вымыслом? Истина жестока: иногда даже собственные дети предают то, что считали злом. Мы — «Революционная пресса Астерикса». Мы говорим правду. И только правду. Это началось примерно через год после того, как нам сообщили, что мы — гончие. Вначале мы не понимали ни смысла этого слова, ни того, зачем наше начальство грубо переступило через границы человеческого. Вопросы висели в воздухе как туманные силуэты: зачем они нас выбрали, чем мы должны служить, что от нас ждут. Со временем непонимание сменилось горькой уверенностью — вопросов стало меньше, но ответы не стали легче. Появлялись разные теории. Одни нашептывали, что миф о гончих уходит корнями в глубь веков — будто когда-то, в спокойные времена, такие сущности существовали, а затем оказались не нужны и растворились в легендах. Другие говорили, что вера в их вечное присутствие была удобной сказкой, которой питались старшие, чтобы управлять страхом. Все это казалось больным и извращённым — попыткой придать смысл бессмыслице. А мне хотелось верить в ещё более жестокую истину: гончих не было никогда — до нас. Я держала в голове эту безумную версию как тлеющий факел. Если правда — тогда мы не наследники древней традиции, а эксперимент, разрезавший ткань мира, не часть истории, а её внезапный разрыв. И в этом ощущении — горящем и хрупком одновременно — я вдруг почувствовала себя героиней не чьей-то древней легенды, а собственной, кровавой истории. Говорили, что в давние времена «адские гончие» не имели ничего общего с земными псами. Их не растили пастухи для охраны стад и не приручали охотники для добычи дичи. Их выводили служители Тьмы — те, кто плёл заклинания из крови и клятв, кто знал цену каждому крику и каждой тени. Щенков кормили человеческой плотью, поили кровью, а вместо ласки учили слышать лишь один звук — пронзительный свист хозяина. Со временем их тела исказились, шерсть почернела, глаза утонули во мраке. Они перестали быть собаками и перестали быть зверями вообще. Из плоти и костей рождались тени, что могли рыскать не только по тропам живых, но и по тропам мёртвых. Их шаги не слышало ни одно ухо, их дыхание не чувствовал ни один нос, а там, где они появлялись, оставалась лишь пустота и след холодного ужаса. Это как зов, как приказ, и всё рушится в одно мгновение — словно тебя бросили в самую быструю карусель детства. Только это не аттракцион. Это реальность, где от скорости кружится не голова, а кровь. Одна секунда — и твой сладкий сон, тепло постели после тяжелого дня, проведенного рядом с малознакомыми и отвратительно чуждыми людьми, распадается в клочья. Будто ты вдруг начинаешь харкать кровью. Ещё секунда — и мы уже в костюмах. Тело слушается неохотно, разум цепляется за остатки сна, но всё внутри требует собраться. Я оглядываю ту же самую комнату и чувствую раздражение: слишком знакомое место, слишком чуждое чувство. Девочки молча приводят себя в порядок, отточенными движениями проверяют каждый сантиметр тела и каждый ремень снаряжения — в их жестах нет ни капли эмоций, одна только холодная отработка. Вот Астрея. Она закидывает арбалет за спину, пальцами перебирает колчан — стрелы на месте. Двигает рукой волосы, поправляет очки: сменяет их на модель с более закрытой оправой. Но никакое стекло не скрывает главного — её глаза вспыхивают красным, и в этом нет ничего человеческого. Однажды я решилась задать вопрос, который давно вертелся на языке: что же означают гончие, конкретно для нее? Ответ прозвучал просто: — Христианская традиция. Иногда их связывали с адскими муками: гончие терзали души грешников, загоняя их обратно в преисподнюю. Это символ неотвратимого наказания, кары, от которой невозможно скрыться. Она говорила четко, словно отсекая каждое слово скальпелем. Ни намека на эмоцию, ни тени сомнения — лишь холодная констатация, будто речь шла о чем-то обыденном, давно усвоенном и уже не вызывающем ни ужаса, ни сострадания. Мой взгляд скользнул дальше, задержавшись на Кси. При свете луны её волосы казались неестественно яркими, розовое пламя перетекало от пряди к пряди, рисуя вокруг неё ореол почти священной чистоты. В этой тишине она напоминала монашку, что улыбается своим сокровенным мыслям, готовясь к молитве. Но иллюзию разрушала одна деталь: в её руках блестело стальное лезвие. Кси сидела на краю кровати и медленно, методично точила свой топорик. Звук железа о камень разрывал хрупкую картину умиротворения, словно чёрнильное пятно на белоснежной ткани. Вопрос был обращён и к ней. — Мифологический корень, — ответила она, чуть задумавшись. — В европейском фольклоре существовал образ «адских гончих», или «призрачных охотничьих псов». Гигантские чёрные собаки с горящими глазами, сопровождающие Дьявола или «Дикого охотника». Их появление считалось предвестием смерти, войны или иной беды. Люди верили, что по ночам они несутся над небесами или сквозь тёмные леса, гремя цепями и воем. — Она пожала плечами, словно не придавая словам особого значения, хотя сама олицетворяла именно их. Я подошла к окну. Сердце сдавило так резко, что это было не просто щемящее чувство — казалось, чья-то рука сжала его до боли, до угрозы разорвать изнутри. Катана за моей спиной приятно оттягивала фигуру, напоминая о собственном весе и равновесии, будто её сталь удерживала меня от того, чтобы окончательно потерять себя. — Мы опять это делаем… — тихий, почти задушенный шепот Астреи разрезал вязкий воздух ночи. От этих слов дышать стало еще тяжелее. Я медленно повернулась к ней и попыталась улыбнуться, но на губах это вышло скорее звериным оскалом — таким, каким усмехается раненое животное, когда силы покидают его окончательно. — Одним разом больше, другим меньше, — равнодушно бросила Ксинтия. Я потерла глаза, словно пытаясь стереть не только усталость, но и саму реальность, и почувствовала, как на лбу собираются складки, тяжелые, как свинец. Руки безвольно упали вдоль тела — они больше не принадлежали мне, а превратились в ненужный балласт, утяжелявший эту ночь, делавший её невыносимо долгой. — Они не просто преследуют, — голос мой дрожал, но слова были чёткими, будто высеченными из камня. — Они чувствуют душу. Можно закопаться в подземельях, уплыть за океан, раствориться в безликой толпе, и всё равно гончая найдёт. Она всегда находит. Ксинтия улыбнулась — тонко, болезненно, будто чертила на своём лице лезвием ножа. — Их лай похож на гром, — прошептала она и резко распахнула окно настежь. Ночной воздух ударил нам в лица, прядями запутался в волосах, хлестнул холодом, словно пытаясь взбодрить. — От этого воя сворачивается кровь в жилах, а у слабых людей сердца останавливаются прямо на месте. — Они никогда не отпускают добычу, — глухо произнесла Астрея. Она осторожно перелезла через раму, и лунный свет зацепился за её щеки, блестящие от свежих слёз. — Не отпускают, пока жертва не будет поймана… или не умрёт сама. Тишина легла между нами тяжёлым саваном. В такие ночи каждая из нас теряла что-то своё — кусочек веры, часть памяти, обломок себя. И всё же мы повторяли мантру снова и снова, будто цепляясь за неё. В народе говорили: ночь полна знаков, и каждый из них предвещает беду. Услышишь далекий вой — жди смерти. Замечаешь красные глаза, мерцающие в темноте — это значит, что они идут за тобой. А когда в тишине уже слышен тяжелый топот лап, тогда бежать бессмысленно — страх становится лишь твоим спутником на последних шагах. Отходя все дальше от знакомых троп, ноги сами вели нас к городу, и мы точно знали, кого и где искать. Девочки отдалялись все быстрее, но внутри меня словно натянулась невидимая нить, приказывая обернуться. Я подчинилась. Второй этаж, левая сторона… Третья дверь — единственная комната с балконом. Его взгляд пронзил меня сзади, словно ощущая катану, зажатую в тисках. На мгновение мне показалось, что его глаза потеплели, что он понимал больше, чем позволял своим словам. Но как только наши взгляды столкнулись, все теплое рассыпалось, и в его взгляде вспыхнуло отвращение. Был ли оно обращено ко мне или ко всей ситуации — я так и не поняла. Он нахмурился, что-то пробормотал, но слова растаяли в воздухе. Времени на разгадывание загадок не было. Спрятавшись за лесной чащей, мы рванули вперед, перепрыгивая через поваленные деревья и обходя все преграды на пути. Выносливость была у нас в крови — дар и проклятие этого кошмара. Через полчаса мы уже оказались на окраине города. До пункта на втором уровне оставались считанные минуты. Везде патрулировали Мераки — солдаты, служившие вере и правде государств. Люди в серых костюмах с непробиваемыми шлемами, закрывающими почти весь лик, двигались безэмоционально, словно машины, но их присутствие наполняло воздух напряжением, которое ощущалось в каждой клетке тела. Оказавшись у подножия центральной башни Тирнесса, мы затаились в тени, наблюдая за целью. Через десять минут его автомобиль скользнул на улицу, шины визжали, рвя асфальт. Я щелкнула языком, Ксинтия сдержанно засмеялась, а Астрея тяжело вздохнула, собирая волосы в высокий хвост. Погоня началась. Мы знали город как свои ладони — каждый короткий переулок, каждую скрытую улочку. Он стремительно мчался к границе между Тирнессом и Астериксом, но это лишь создавалo ложное чувство уверенности. Дипломатические ограничения мешали нам на чужой территории, лишая нас тех полномочий, что мы имели в Тирнессе и Бальтефоре. Проказника нужно было загнать в угол, дать иллюзию свободы, а затем сломить его волю. Он мчался, почти что пересекая улицу бегом, маневрируя между машинами, веря, что сможет уйти от нас. Между городами проходил нелегальный переход —  скрытая граница, переход только без официального доступа разрешения.  Мы вышли на него, когда он добрался почти до конца. — Слышали о тебе много плохого, — сказала я, подходя сбоку к мужчине лет тридцати. — Решили познакомиться. — Вот черт… — прошептал он, дернувшись в сторону, но Астрея уже перехватила его. — Что ты можешь сказать в свое оправдание? — глаза Астреи сверкнули, и Картер ощутил, как дыхание перехватывает страх. — Не делайте из меня дурака, шавки! — харкнул он под ноги Ксинтии, но та лишь скривилась от отвращения. — Никто тебя дураком не делает, — спокойно ответила Ксинтия. — Это полностью твоя инициатива. — Итак, скажи нам, Картер, что ты украл, — присела я на корточки, фиксируя его взгляд. — И, возможно, наш диалог пройдет быстрее. Напряжение висело в воздухе, словно разряженный электрический ток. Он почувствовал: у него больше нет ни одного шанса. — Всё, что я взял, — наивно начал он, — принадлежало мне. И если вы думаете, что я пришёл без оружия… вы, мягко говоря, ошибаетесь. Он оттолкнулся от земли, из-за пазухи выхватил пистолет. Простенький, почти игрушечный на вид, но с опасной решимостью в руках. — Ты смешной, — с усмешкой ответила Ксинтия, жонглируя своим топориком, — совсем не такой, как предыдущий… который обделался, едва мы заговорили. — Мы знаем о тебе всё, Картер Онтиберг, — холодно цокнула Астрея, глядя на облака, словно пыталась увидеть там что-то большее, чем просто небо, — как ты вынес важные документы из Центральной Башни, прихватив при этом крупную сумму. — И ещё… — тихо, но с едва заметной тягучей угрозой продолжила я, — ты стоял на пороге повышения. Человек, что верой и правдой исполнял каждый приказ, что стремился к вершинам… и вдруг подверг себя риску ради… чего? Он сидел на мокром асфальте, руки дрожали, сжимая пистолет. Он ловил воздух, будто пытался найти в нём опору, а я ощущала, как ненавижу каждое мгновение этой сцены до самого корня души. — Вам, шавкам, не понять, что значит быть человеком, — его голос срывался на крик. — Вы всего лишь машины для убийств, вы нелюди! Выстрел оглушил полквартала. Пуля прошла вдоль моей щеки, оставив тонкую дорожку крови, которую я холодно стерла пальцем. Девочки уже ринулись к нему, но я подняла руку — нет, не сейчас. Я подошла ближе. Он почувствовал это, дыхание сбилось. — Значит, ты думаешь, что ты лучше нас? — улыбка медленно расползалась по лицу. Я закрутила кудряшку на пальце, будто играла с игрушкой. — Забавный ты, Онтиберг. Интересно, что скажут женщины, которых ты насиловал? Думаешь, они согласятся, что ты — человек? Он сглотнул, тяжело, как будто внутри что-то сломалось. Я знала: спусковой крючок нажат. Ксинтия подошла сзади, как тень смерти, и безжалостно срубила ему руку с пистолетом. Крик вырвался из его груди, пронзая тишину улицы. Слюни и слёзы стекали по лицу — жалкое зрелище полной беспомощности. — Поверь, — сказала я, почти шепотом, — мне плевать, что ты думаешь о нас. Мы здесь не за твои кражи, а за право каждой женщины не быть под тобой. Астрея метнула стрелу в его плечо, заставив его корчиться в боли. Я приблизилась ещё ближе, наблюдая, как он пытается дышать, как судорожно хватает воздух, и тихо произнесла: — Каждый твой крик — это музыка для наших ушей. Ты заслужил всё это… и даже больше. Ещё один удар, ещё один крик, и его унижение стало полным. Мы не жалели. Мы были их правосудием. Я встала напротив него. Его тело дергалось в лужице тёмной, почти чёрной крови, каждый мускул кричал о боли, но не мог скрыть страха. Наши силуэты отражались в кровавом блеске, словно тени смерти, предвестницы конца. Моя катана заскользила по спине, холодная и тяжёлая, как сам приговор. Перехватив её правой рукой, я подняла остриё к его подбородку, заставляя голову подняться выше. Его слова вырывались хрипом, теряясь в воздухе, но смысл прозвучал яснее любого крика: — Нет… пожалуйста… пожалейте… Я кивнула, и это было не пощадой — это было обещанием: — Если тебе будет спокойнее, знай: твоя смерть принесёт плоды. Мы, как единый организм, кивнули. Его старания, его борьба — всё это не пропадёт даром. Я замахнулась. Катана рассекла воздух с пронзительным свистом. Он ощущал каждый миллиметр её движения, когда она входила в тело, начиная от живота и ведя линию по грудной клетке к шее. В этот момент граница была проведена. Последний вздох, последний взгляд — и всё, что было, стало тенью. Встряхнув рукой, я стряхнула кровь с лезвия и аккуратно убрала его обратно. Сделав три осторожных шага назад, я почувствовала, как желудок сам собой отреагировал, и все содержимое рванулось наружу. Последний позыв на рвоту закончился, и я тыльной стороной ладони вытерла рот. Дышала ровно и глубоко, убеждая себя, что сейчас не время терять контроль. И уж точно — не место. — Лекси, подойди, пожалуйста… — голос Астреи прозвучал с ноткой сочувствия, но в нем сквозила сосредоточенность. Она копалась в кармане Картера и вытащила пропуск. Центральная башня. Имя, фамилия, возраст, должность, перечень разрешенных помещений… В целом, ничего примечательного. Но наши взгляды зацепились за кое-что другое. Бумаги, аккуратно, но явно вырванные откуда-то. Кси, не теряя ни секунды, выхватила их из рук Астреи и быстро пробежала глазами. — Ведя исследования, — пробормотала она, нахмурившись, — Носители… они опасны. Их невозможно подчинить полностью. Они разрушают систему контроля. — Черт… — выругалась та, глядя на документы. — Тут почти половина просто стерта, и язык хоть глаз вырви… — Какой язык? — я подошла ближе, заглянула через плечо, и узнав символику, с нетерпением выхватила бумаги из её рук. — Искра… — задержалась, словно подбирая слова. — Это редкий ген или целый комплекс генов, которые пробуждаются у некоторых людей. Меняют мозг: повышают нейропластичность, дают аномальные способности — сверхобучение, эмпатию, ускоренную реакцию… Во рту пересохло. Я подняла голову, глядя на Асти и Кси — на их лицах застыло недоумение. Собрав остатки сил: — Это зацепка. Да, кроха в океане, но она наша. — Мы же не отдадим эту информацию? — закусив губу, Ксинтия опустилась на корточки и сжала голову руками. — Блять, Александрия… мы не можем это отдать! Это единственная важная зацепка за последние пару лет! — Астрея, тебе задание. Отправь уведомление в центральную башню, — сказала я, беря увесистую пачку купюр Тирнесса и макнув её в крови. — Скажи, что приказ выполнен, но у цели не было при себе ничего, кроме денег. — Будет исполнено, — подмигнула та и побежала. — Ксинтия, мы пока перенесем тело на кладбище, — сказала я, уперев руки в бёдра. Покачиваясь на пятках, думала только о том, как сильно хочу спать. …… Это было то, что выбивало тату на сердце: теплый, липкий воздух калыхал листья деревьев, затягивал мои волосы в вихрь, сплетая их в некое дикое гнездо из кудрей. Луна освещала могилы, не именные, словно насмехаясь, шептала: «Смотри… смотри…» В моем сне звучал чей-то голос: «Твоя твердость была толще льда. Ты звучала, как самый лёгкий звук… Кем тебя сделали люди, кем ты стала…» В паре шагов от меня стояли девочки, молча склонив головы, словно стараясь передать сочувствие тем, кого уже не вернуть. Они не были злыми — просто им не повезло. И нас заставили учуять их след, пройтись по теням их судеб. Могила Картера оставила еще одну засечку на наших сердцах. Я знала: я готова пройти семь кругов Ада, вырвать у жизни всё, что нужно, чтобы защитить своих близких — и я возьму это. Но всегда тяжело, как в первый раз. Ноги предательски задрожали, корпус тяжело подгнулся, и я рухнула на землю. Поза смутно напоминала дитя, которое просит прощения у матери за все грехи. Тело содрогалось от моих завывных стонов, слезы смешивались с грязью, а голова безжалостно билась о холодную землю перед могилами. Я захлёбывалась, умоляя о прощении. Астрея и Ксинтия, после моего первого срыва, хотели подойти, разделить ношу, но я пресекала все попытки. Даже последний удар, который мог забрать жизнь, совершал только мой клинок. Так мне становилось легче: я знала, что ни одна из них не пострадала, их руки оставались чистыми. Я варилась в своем котле, теряясь в собственных мыслях, и только тени движения заставили меня вздрогнуть. Весь мир замер, мышцы напряглись до предела, но сил подняться не осталось — только пустота под кожей и тяжесть тела. И вдруг — руки. Горячие, твердые, обхватили мою талию и подняли меня с земли. Я повисла в их хватке, бессильно, как коала, и в этот момент весь мир сжался до одного мгновения. Перед глазами девочки расступались, словно это был ритуал — давали нам путь, пространство, которое казалось одновременно безопасным и смертельно опасным. Горячие руки сжимали меня за бедра, унося дальше, оставляя за собой размытый силуэт, чужой и отвратительный, но при этом вызывающий странное, противоречивое влечение. Мозг отказался думать о защите, о страхе, о смысле происходящего. Я только сжала руки на его шее и прижалась щекой к его плечу, вдыхая запах, который был одновременно чужим и родным, тот, что проникает в самую душу и заставляет дрожать изнутри. В голове всплывали вопросы: как он нас нашел? Куда ведет этот путь? Что будет дальше? Но все это растворилось в непрекращающемся приливе осознания: даже если он убьет меня — это будет смерть, которую я тайно, болезненно желала, и сердце, которое еще несколько секунд назад дрожало от страха, теперь замерло в том странном, пугающем покое. Он не произнёс ни слова, просто нёс меня. Через несколько минут мы оказались в белом салоне какой-то иномарки. Осторожно он посадил меня на переднее сиденье, пристегнул ремень безопасности, затем провёл рукой по моей щеке — лёгкое, почти невесомое движение. Его было невозможно прочитать. Лицо, словно броня, скрывало все эмоции, и он словно намеренно держал меня на расстоянии, чертовски настоящий окклюмент. Хлопнув дверью, он обошёл машину и занял место с другой стороны. Каждое его движение было выверено до скальпельной точности. Мотор мурчал, и мы уносились всё дальше, вдаль от знакомого мира. — Там мои девочки… — голос надломился, дрогнул, после многочисленных рыданий. Но мне было всё равно. Я повернула голову к нему, изучая профиль, мысленно проводя пальцем по каждой линии лица. Глаза невольно зацепились за хвостик на его затылке — он собрал волосы в простой узел. Мило. — Их заберут, — прозвучали единственные слова, которые он сказал за всю поездку. Кажется, где-то на третьем повороте я начала погружаться в сон, и уже совсем не понимала, где кончается дорога и начинается реальность. Очнулась я в домике, в его комнате, с ощущением, что тело весит тонну, а мысли крутятся как вихрь. Я лежала на кровати, ощущая холодный, слегка липкий от мази прикосновение Максимильяна к моей щеке. — Мне нравятся наши американские горки… — прошептала я, поднимая глаза к его, следя за каждым движением. Один локон выбился на лицо, и я невольно протянула руку, играясь с ним, обхватывая кончик пальцами. Он тяжело вздохнул, и тихо, почти для себя, произнес: — Больная… Из груди вырвался смех — тихий, прерывающийся, и я, стараясь собраться, уперлась спиной в спинку кровати, ощущая, как смех постепенно затихает, оставляя после себя густую, почти осязаемую тишину. — А что ты знаешь про ошибку двадцать два? — промелькнуло на языке, и я облизнула губы, замечая, как его взгляд сам тянется к ним. — Я просто сказал это… — он провел пальцем по подбородку, слегка нервно дернув шею, — в этом не было никакого смысла. Следя за каждой его микрорефлексией, я заметила, как мышцы на его шее напряглись. Этот маленький жест выдал его эмоции лучше любых слов. — Налей мне виски, — выдохнула я, запрокидывая голову, словно пытаясь убрать с себя остатки хрупкой решимости. Он не сказал ни слова. Медленно поднялся, подошел к столу, достал из ящика маленькую бутылку янтарного напитка и налил его в стакан. Подойдя ближе, протянул мне. Я быстро взяла стакан и одним резким глотком проглотила всё содержимое. Жгучая жидкость поднималась по горлу, оставляя после себя тепло и дрожь. В носу защипало от слез, и тело окутала знакомая дрожь, будто я снова была на грани потери контроля. — Иди сюда… — прошептала я, не поднимая глаз. — Обними меня, пожалуйста… А то я начинаю думать… — Думать о чем? — осторожно спросил он, словно опасаясь, что любая фраза может сломать хрупкое равновесие. — Просто думать… — слова вырвались с трудом. — А мне этого сейчас никак нельзя. Тишина снова окутала нас, но теперь она была иной — теплая, почти осязаемая, как обещание, что всё будет иначе. Я знала, что прошу слишком много, что, возможно, выпрашиваю тепло чужого тела. Но сейчас мне хотелось лишь одного — ощутить его рядом, живым, бьющимся, дышащим так же, как и я. — Только сегодня… — он сглотнул, осторожно пододвигая меня ближе к стене, опускаясь рядом. — Между нами ничего не изменится. — Конечно… — выдохнула я, наблюдая, как он ищет удобное положение. Ждала, пока он устроится, прежде чем повернуться лицом к нему, закинув ногу на его бедро и прижимаясь сильнее. Его запах — смесь хвои, теплой кожи и чего-то родного, до дрожи знакомого — окутывал меня, словно мягкое покрывало. Я чувствовала, как его рука на мгновение зависла на моей талии, будто проверяя границы, а потом сжала меня крепче, и мир вокруг сузился до одного его присутствия. Он зарывается носом в мои волосы, тихо что-то шепча, а я, уже почти теряя сознание от усталости и расслабления, слышала лишь обрывки, которые разум предпочел откинуть в угол с пометкой «неважно». — Спи спокойно, дорогая… — прошептал он, и я, кажется, почувствовала легкий поцелуй, опустившийся на одну из моих кудрей. В этот момент время замедлилось. Всё остальное — шум, тревоги, мысли — отступило. Осталось только мы, дыхание, биение сердец и запах хвои, смешанный с его кожей. Я позволила себе раствориться в этом ощущении, мягко скользя к границе сна, где не существовало ничего, кроме его тепла рядом. Мир стал мягким, тихим и почти осязаемым, как будто сама реальность замерла, позволяя мне удержать этот момент, пока он был рядом, живой и настоящий.