Глава 8

Максимильян  Заключение по эксперименту №6 В результате проведённых исследований установлено, что мозговые волны испытуемого категорически отвергают внедрение комплексных генов экспериментального тридипина-5. В ходе наблюдений зафиксировано: систематические отторжения процесса присоединения генетического комплекса; множественные сбои в работе левого полушария головного мозга; резкое повышение уровня агрессии; полная потеря способности к установлению вербального или невербального контакта. Несмотря на корректировку условий эксперимента, стабилизировать состояние подопытного не удалось. Организм проявил стойкую резистентность к тридипину-5, что привело к окончательной невозможности продолжения процедуры. С прискорбием вынужден зафиксировать: операция признана неудачной. Эксперимент №6 официально закрыт. Исследовательский центр Тёмных земель Отчёт составил: Дорн Эллис 2110 год. Право на наследование — вот что ожидало меня, когда стрелка моей жизни перевалит за двадцатый рубеж. Это было не просто условие или дар судьбы — это было бремя, выжженное на моей коже с самого рождения. Меня растили так, будто я должен стать олицетворением идеала: вести народ за собой, быть мудрым и благородным, знать законы, историю, искусство. Мне внушали, что я обязан быть примером для других — непоколебимым, образованным, почти безупречным. Черт, да я даже французский знаю — язык, которому в моем мире и применения-то почти не находилось. Но ни разу никто не спросил меня: а чего хочу я сам? Я — истинный житель Астерикса. Я родился в его каменных стенах, впитал в себя его холодный воздух, учился ходить по его улицам, запоминал запахи базаров, голоса людей, шум рек и плеск дождей по черепице домов. Город был моим колыбельным и моим кнутом. Я любил его всем сердцем, но он не любил меня в ответ. Он забирал у меня все светлое, что только рождалось внутри, обесцвечивал улыбки, вытравливал радость. С каждым годом эта любовь превращалась в сделку: я отдавал себя — он забирал больше. Сначала кусок моей души, потом плоть, надежды, дыхание. Астерикс не кормил меня счастьем, он кормил меня долгом. И я не знал, где заканчиваюсь я сам и где начинается это проклятое наследие. Но всё это в итоге не имело никакого смысла. Ни долг, вбитый в меня с детства, ни люди, которые якобы должны были стать моей опорой, ни даже моя семья — та самая, ради которой я, казалось, должен был жить и дышать. И уж тем более не я сам. Всё вокруг оказалось пустой оболочкой, красивой иллюзией, треснувшей при первом же ударе судьбы. Моя семья пошла по дороге, которая давно не вела к свету. Меня готовили к власти с усердием фанатика, вдалбливая каждое слово, каждое правило, каждое движение так, будто в них заключалась истина. Но чем тщательнее они выстраивали этот образ будущего главы, тем больше оставалось тайн, спрятанных от меня. Сферы, куда мне запрещали заглядывать, комнаты, в которые не допускали, разговоры, которые обрывались при моём появлении. И если сейчас пытаться вытащить из памяти конкретные доказательства, в голову не приходит ничего. Пустота. Как будто кто-то выжег все воспоминания каленым железом, оставив лишь следы боли и смутного недоумения. Хотя… нет. Был один случай. Одна ночь, застывшая в моей памяти, как шрам, который невозможно стереть. Это был двухтысячный сотый год, когда мир впервые содрогнулся от появления Тёмных земель. Именно тогда я видел своих родителей в последний раз. Их силуэты растворялись в багровом мареве катастрофы, и вместе с ними уходила моя последняя вера в то, что всё происходящее имеет хоть какой-то смысл. Десять лет назад… Максимильян (четырнадцать лет) Как смыть с себя кошмар, когда ты не спишь? Вопрос, который тянет за собой ночь, заставляет вглядываться в вечность, ощущать её холод и необъятность. Ответа нет, но от этого не становится легче. Седьмое июля 2100 года — дата, ставшая катализатором, расколовшим судьбы людей, устремив их по разным тропам, каждая из которых несла свои радости и свои трагедии. Мое утро началось как обычно: я открыл глаза и встал. На этом мои эмоциональные ресурсы иссякли. Сколько бы ни пытался вдохнуть жизнь в день, разум уже был измотан и пуст. Но тело не позволяло предать привычку. Нужно было умыться, одеться, выйти наружу и не дать себе раскрыть слабость перед миром, который и без того не ждал пощады. Город Астерикс, хоть и напоминал муравейник в своей строгости и архитектурной логике, хранил в себе странную красоту.  Этот город казался не построенным человеком, а выточенным самой горной породой. Он простирался вниз, в недра огромной пещеры, и каждый уступ, каждый каменный выступ был превращен в улицу, квартал, целый уровень мегаполиса. Мосты, лестницы и висячие переходы переплетались, словно артерии, соединяя террасы и платформы в единую, живую структуру. Он не походил на привычные каменные или металлические города — здесь все было органично, будто сама природа согласилась стать частью человеческой воли. Здания росли прямо из скалы, переходя в арки, колонны, открытые балконы. Свет пробивался сверху сквозь зияющие разломы в потолке пещеры, падая мягкими, золотистыми потоками. Внизу раскидывались просторные площади и сады, утопающие в зелени, которую питали скрытые водопады и световые колодцы, пропускавшие солнечные лучи глубоко внутрь. Верхние уровни были похожи на гигантские соты, где жилые и общественные пространства чередовались с площадками, балконами и аркадами.  Город казался бесконечным. Он был одновременно крепостью и убежищем, местом силы и умиротворения. Этот город соединял в себе древность и будущее: в его подземных залах чувствовалось эхо цивилизаций, давно ушедших с поверхности, и вместе с тем — утопическая дерзость людей, сумевших подчинить природу, не разрушив её, а вплетя себя в её ткань. Здесь все было одновременно грандиозно и тихо, величественно и интимно, словно сами стены хранили дыхание земли и тайны времени. Мой дом… если можно это так назвать, был воплощением чертового пафоса. Минимализма здесь не было и в помине — только эти вечные претензии на величие, которыми так дорожит моя семья. Они гордятся тем, что правят уже веками, словно это должно вызывать у меня восторг. А мне? Честно говоря, плевать на все эти «родовые традиции». И вот вместо того, чтобы жить ближе к городу, с его жизнью и красотой, я застрял здесь — в этом замке, стоящем на утёсе, как какой-то блядский декор из старинной легенды. Двухэтажная готическая громада с изломанными шпилями и окнами, которые смотрят куда угодно, только не туда, куда хочется мне. Отец на полном серьёзе заявляет, что этот дом стоит здесь уже поколениями, будто это делает его священным, но мне кажется, что он просто старая, раздражающая клетка, в которой приходится дышать воздухом веков. — Мама, доброе утро, — сказал я, и мои слова скользнули по большой пустынной столовой. Моя мать — нежная, почти эфемерная женщина, подобная цветку: стоит только перестать о нём заботиться — и он увянет за считанные дни. — Максимильян, ты опять поздно, — сказала она, элегантно промокнув губы салфеткой. — Это уже наш второй завтрак. Она улыбнулась — своей самой искренней и лучшей улыбкой. Я едва не сломал себе челюсть, напрягая все силы, чтобы не показать, насколько меня это раздражает. — Прости, мама, — начал я, прикусывая щеку, — вчера был… — я замялся, собирая мысли, — достаточно нелёгкий день. — Да, точно, ты ведь ходил с отцом к месье Росу, — тихо, почти про себя, кивнула она. — И как успехи? Я нахмурил брови, взгляд невольно упал на стол. Каша, казалось, была безупречно приготовлена, но настроение её не смогло передать. Зачерпнув ложку, я медленно пережевывал, словно думал над каждым словом. — Всё неплохо, — наконец сказал я, — он готов к сотрудничеству. Взглядом обводя помещение, я заметил нечто странное. — Так что, думаю, его поставка телятины будет наилучшего качества. А где отец? Бросив взгляд на мать, я заметил, как её пальцы нервно играют с тканью идеально выглаженного платья, пытаясь пригладить складки, которых, по сути, и не было. Обычно она держится безупречно, и вывести её из себя — задача почти невозможная. Но сейчас в её движениях сквозила тревога. — Всё хорошо? — осторожно спросил я. На этот раз успех был заметнее: она наконец подняла взгляд, встретив мои глаза. — Он… — её голос с лёгкой паузой замер, и я, сщурившись, стал пристально следить за каждой её мелкой реакцией. — Сегодня у него важное совещание в Бальтефоре. Собравшись с силами, она наконец улыбнулась, мягко и тепло, и медленно встала. — Ты же знаешь своего отца… — её взгляд на мгновение стал мечтательным, почти игривым. — В его мире существуют только сделки. Она подошла ближе, её рука мягко коснулась моих волос, отводя их назад, и я невольно приблизился, чувствуя тепло её прикосновения. Мамина ласка всегда была моим тихим убежищем, самым безопасным пространством в подростковые годы. — Я тебя оставлю, схожу посмотрю, как там увядающая Роза. А ты не спеши, — сказала она, уже отходя, но потом обернулась, добавив: — Отец вернётся только к вечеру. — Замечательно… — вырвалось у меня, скорее шёпотом. В такие моменты, когда отец отсутствовал, а мать была занята своими розами, мои выходные превращались в самые бесценные дни свободы. Спустя каких-то двадцать минут и абсолютно несъедобную кашу, я уже оказался в городе. Честно говоря, совершенно неуютно разгуливать по улицам, когда каждый второй пытается узнать тебя, шепчется и тычет пальцами. Противно. Поэтому я держался ближе к тени, пересекал кварталы быстрым шагом, лишь бы поскорее добраться до пункта назначения, где мой так называемый друг, как обычно, предавался какой-то бессмысленной чепухе. Мы знакомы, можно сказать, с младенчества. Не потому что наши семьи тесно дружили — вовсе нет. Просто фамилия Акселя имела определённый вес, и его родители всегда держали нос повыше. Их больница ближе к центру города давно стала гордостью округи. Да, врачи у них действительно первоклассные, чего уж отрицать. Ему прочили карьеру главврача, блистательное будущее и всё в том же духе. Но, как назло, этот идиот вечно сбегал от своего сияющего «будущего». И, конечно же, куда? Ко мне. Не то чтобы я мог ему помочь — моя собственная ситуация ненамного лучше. Очередной поворот, и я почти сразу услышал громкий, возмущённый голос миссис Спарк — матери Акселя. Она владела второй частью их больничного комплекса, терапевтической, и всегда носилась по коридорам, словно грозовая туча. — Господи, за что мне такой сын? — причитала она, шагав по кругу и что-то бурча себе под нос. — Хоть бы раз выбрал не улицу, а перспективу! — Да к чёрту ваши перспективы! — отозвался Аксель, демонстративно тряхнув своими идиотски окрашенными волосами. Синий, разумеется. Цвет «свободы». Какая нелепость. — Мне, чёрт побери, всего четырнадцать! — Язык, молодой человек! — вспыхнула миссис Спарк, указывая на него пальцем. — Я не потерплю такого отношения! — вскинулась она. — Да прости уже, мам… — Аксель тут же сдулся, заметив, что я приближаюсь. Ну да, рядом со мной его «свобода» всегда немного оседала. Я изобразил на лице самую безупречно-обаятельную улыбку из своего арсенала. — Добрый день, миссис Спарк, — вежливо склонил голову и протянул руку Акселю. — О, милый, здравствуй, — её гнев сразу ослаб. — Как поживает твоя мама? — Просто чудесно. Кстати, она велела передать, что очень скоро пригласит вас на чай. — Восхитительно, — вздохнула миссис Спарк, бросив на нас строгий взгляд. — Какие у вас планы, мальчики? — Никаких, мам, — вставил Аксель, — разве что пойти колоться и пропивать свой юношеский максимализм. — Несносный юнец! — прошипела она и шлёпнула его по затылку. — Жди серьёзного разговора дома. Потом её взгляд смягчился, и она посмотрела на меня. — Присмотри за ним, ладно, Максимильян? — Как всегда, — ответил я с идеально отточенной вежливостью. Мы отошли подальше от больницы, и Аксель, конечно, не удержался, передразнивая меня: — «Как всегда… чаепитие…» — бормотал он, пока я толкал его в бок. — Прекрасно, — пожал я плечами, обгоняя его. — Раз ты решил похоронить себя под собственным «пятилетним планом независимости» — делай, что хочешь. — Да ладно тебе, чувак, — он догнал меня и без церемоний закинул руку мне на плечо. — Куда держим путь? — он сделал паузу, будто раздумывая, и тут же с улыбкой добавил: — А что если заглянуть в Тирнесс? Слышал, там новый магазин открылся. — Не интересует, — я резко стряхнул его руку и даже не сбавил шага. — Я иду в мастерскую. Ты упрашивал меня пойти со мной, значит, планы у нас теперь общие. — Чёрт... — он вздохнул и задрал голову к небу, как будто там мог найти утешение. — Тогда хоть что-нибудь купим по дороге, а? — пробурчал он вполголоса. — Не могу долго сидеть на месте... хоть еда немного поможет. — Чёрт, всё не то! — ещё один эскиз со злостью был смят в комок и полетел в переполненную урну, к тридцати предыдущим. — Что за хрень вообще?.. — Слушай, Макс, — лениво протянул Аксель, развалившись на тахте и закидывая по мятной конфете в рот. — Может, тебе стоит хоть раз расслабиться? — Я расслаблен, — фыркнул я, опускаясь на пол и запуская руки в волосы, превращая их в настоящий хаос — совсем не тот, что полагается джентльмену. — Ага, как же, — усмехнулся он. — Ты «расслаблен» так же, как дед Торино в палате номер восемь... — он сделал паузу и добавил с ехидцей: — ...во время очередного приступа. Я не успел даже открыть рот, чтобы ответить, а он уже поднялся и оказался рядом. — Давай так: ты — указывает на меня, — я — указывает на себя, — и, поиграв бровями, делает шаг к выходу. — Тирнесс. Тебе нужно выдохнуть, а мне — развлечься. Совпадение? Не думаю. Я поджал губы и обернулся к своей мастерской. Хорошее место. Нашёл его три года назад случайно: старое заброшенное здание, половина стены рухнула, всё проросло травой и корнями. Немного труда — и развалины превратились в мою маленькую крепость искусства. Теперь же холсты валялись кучей, словно упрёк. Я вздохнул — проиграл. Может, он и прав. — Ладно, в этот раз твоя взяла... — хлопнул его по плечу. — Вот и славно! — расплылся он в улыбке. — А теперь пошли — покорять сердца. Мы вышли на улицу. Воздух был прохладным и влажным — вечер только начинал опускаться на город, окрашивая всё в рыжевато-синие оттенки. Я втянул его в лёгкие и почувствовал, как где-то внутри чуть отпустило, хотя пальцы всё ещё зудели от желания снова взяться за кисть. — Ну и куда ты меня тащишь? — спросил я, сунув руки в карманы. — В мир, дружище! — пафосно развёл руками Аксель. — Где сияют огни, льётся музыка и девушки только и ждут, чтобы кто-то испортил им вечер. — Отличный рекламный лозунг, — усмехнулся я. — Тебе четырнадцать лет, придурок.  — Конечно! — он подмигнул. — одно другому не мешает. Мы двинулись по улицам, петляя между тенями.  — Знаешь, Макс, — сказал Аксель вдруг тише, — твои картины не убегут. Иногда лучше потерять вечер, чем потерять голову.  Я бросил на него быстрый взгляд. За его ухмылкой мелькнуло что-то серьёзное, но он тут же снова скривил губы в своей фирменной ухмылке. — Ладно, философ, — ответил я, — веди уже. — О, с удовольствием! — и он ускорил шаг, явно радуясь моей капитуляции.  Дойдя до перехода в Тирнесс, мы предъявили айди-карты. Дежурные проверяли документы тщательно, будто каждое лицо здесь могло оказаться нежелательным. Спустя час хождения по городу я вынужден был признать: Тирнесс умел произвести впечатление. Кругом тянулась сочная зелень, прятались в туманной дали скалистые уступы, слышалось дыхание океана. Природа будто старалась напомнить о своей первозданной силе, но всё же центр Тирнесса принадлежал другому миру — миру технологий. Здесь витали металлический блеск и гул машин, фасады домов мерцали неоном, а гладкие поверхности транспортных магистралей вели взгляд дальше и дальше. Гармония природы и прогресса казалась хрупкой, но именно в этой зыбкой связи и заключалось странное очарование Тирнесса. Еще через пару часов тревога начала обретать форму: земля то и дело дрожала, будто под ее кожей ворочалось что-то гигантское; в небе вспыхивали редкие искры, похожие на разрывы молний без грозы. Мы с Акселем сидели тогда в маленьком кафе на углу площади, пытаясь делать вид, что все в порядке. Но люди вокруг уже не выдерживали — кто-то вскрикивал, кто-то вскакивал со стульев, дети тянули родителей за руки. Паника была еще не полновластной хозяйкой, но уже шагала по улицам. Первое, что пришло мне в голову, — домой. Только домой. Мы бросили недопитые чашки и поспешили к подземному переходу, но не успели. Вдали раздался крик — не человеческий, не похожий ни на одно знакомое животное. Это был рев, от которого кровь стыла в жилах, рев, слишком огромный, чтобы принадлежать живому существу. На миг все остановились. Казалось, город разом задержал дыхание, а потом… накатила паника, как лавина. Мысли исчезли. Осталась лишь одна — добраться до родителей. Но они опередили нас. Акселя тут же увел мистер Спарк, а меня схватили за руку и потащили к Центральной башне Тирнесса. Отец и мать говорили одновременно, перебивая друг друга, будто боялись, что не успеют договорить: что-то о периметре, о зонах вокруг наших городов, о какой-то программе экспериментов. — Это была ужасная идея! — кричала мама, голос у нее срывался. — Ты подверг нас всех опасности, связываясь с этой женщиной! Вокруг сгущалась темнота — не ночь, а вязкая, плотная тьма, от которой хотелось зажмуриться и закрыть уши ладонями. Кто-то резко встряхнул меня. Перед глазами — лицо отца, бледное, как первый снег. — Слушай внимательно, Максимильян. Всё, что ты здесь увидишь, всё до единого… — он говорил шепотом, но каждое слово било в виски. — Никому. Ни единой душе. Я судорожно открывал и закрывал рот, чувствуя, как во рту собирается слюна. Отец сильнее сжал мои плечи, взгляд его был холоден, как сталь. — Ты понял меня? — Да, отец, — сглотнув, я кивнул. Сев в бронированную машину, мы тронулись в сторону таинственной Зоны 0. Металлический гул двигателя, тяжесть брони под телом и легкая дрожь кузова — всё это сливалось в странную симфонию движения. Мама осторожно присела рядом со мной, обняла и тихо поглаживая мою голову, целовала макушку. Её тепло давало ощущение безопасности, в то время как отец сидел напротив, напряженно сжимая кулаки и глядя перед собой, словно пытался угадать, что его ждет впереди. — Я должен знать, что произошло? — произнес я, не отводя взгляда от его лица. Отец откинулся назад, будто решая, сколько правды можно раскрыть. — Нет… еще рано, — сказал он, голос ровный, но в нём сквозила тревога. — Ты еще слишком мал. Но всё будет хорошо. Молча кивнув, я невольно вспомнил слова Акселя, которые внезапно вызвали у меня смешок: «Всё, что нас не убивает, оставляет больное чувство юмора и странные способы адаптации.» Да, именно так оно и было. Машина замедлила ход. Сквозь забронзованное стекло я впервые увидел Серебряную Долину. Она простиралась вокруг городов, словно гигантская лента металла и света, деля землю на пять четко очерченных зон. Серебристый блеск на холмах, отражавший свет искусственных ламп, создавал впечатление, будто сама природа здесь — металлическая. Зона 0 предстала перед нами внушительным аванпостом, напоминая психиатрическую больницу, но с оттенком военной строгости. Огромное здание растягивалось вширь и в длину, серое, холодное, словно гигантская плита над долиной.  Возле первой двери стояла строгая охрана, оцепившая вход. Отец подошел ближе, достал карту и показал охранникам. После короткого осмотра нас пропустили внутрь, и ощущение тревоги слегка сменилось на любопытство. Внутри стоял резкий запах медицинских препаратов, который щипал ноздри и давил на грудь. По обе стороны коридора тянулись закрытые двери без окон, словно черные пасти, скрывающие свои тайны. Чем дальше мы продвигались, тем реже встречались эти двери, и вскоре они исчезли совсем, открывая перед нами помещения, напомнившие маленькие больничные палаты. Койки, покрытые стерильными простынями, были заставлены разнообразными мониторами с мигающими огоньками и датчиками. Но что по-настоящему сковывало дыхание, так это люди внутри — дети моего возраста. Кто-то забился в угол, втянув колени в грудь, словно пытаясь стать невидимым. Кто-то был скован ремнями на кровати, и даже их мелкие руки не могли пошевелиться. А кто-то просто сидел, застыв, взгляд уставлен в одну точку, лишенный всякого выражения. Меня начало подташнивать. Сердце колотилось, горло сжималось. Мама сжала меня еще крепче, и я услышал её тихий, дрожащий шепот: — Не смотри, милый… не смотри… И в тот момент мне казалось, что всё вокруг давит, как будто воздух сам превратился в тяжелую, липкую паутину, а каждый вдох становится пыткой. Мама тащила меня дальше, её руки будто вросли в мою кожу. Коридор сужался, пол покрывался холодной плиткой, которая отражала наши шаги, делая их громче, чем они были на самом деле. Я пытался отвести взгляд, но тень одной из девочек поймала меня. Она сидела, прижавшись к стене, глаза её были огромными, пустыми, как если бы внутри не осталось ни капли жизни. Но как только мы встретились глазами, они покраснели, радужка стала красной.  — Пожалуйста… — вырвалось у меня, но мама лишь сжала руку крепче и прошептала: — Тише. Не привлекай их внимание. Мы дошли до конца коридора. Здесь помещение было больше, почти как зал собраний, но наполнял его не шум, а странная тишина, которая давила на виски.  Отец присел за массивный стул за столом, а мы с мамой остались стоять, словно тени в огромном зале. Постепенно начали появляться люди — сначала в строгих костюмах, как у моего отца, затем в белых халатах, напоминающих лабораторных работников. Атмосфера наполнялась напряжением, тихим гулом обсуждений и шелестом бумаги. Но внезапно вся делегация замерла, когда в комнату вошла она. Цокая каблуками по холодной плитке, с блондинистой головой и взглядом, который, казалось, пронизывает насквозь. Надменная, собранная, властная. — Итак, господа, я не понимаю, в чем здесь проблема, — сказала она, и в голосе звучала едва скрытая раздраженность. — Проблема в том, что она потеряла контроль! — выкрикнул мужчина с лысиной, явно не терпевший возражений. — Винсент, — резко произнесла она, словно щелкнув кнутом, — это был всего лишь всплеск эмоций. — Еще пара таких всплесков, мадам, и люди начнут задавать вопросы, — спокойно, но с угрозой в голосе, продолжила женщина в белом халате. — Если начнут задавать вопросы, вы их усмирите, — она повернула голову к отцу, и её взгляд задержался на мне, холодный и внимательный. — Я права, мистер Деверо? — Она оперлась на стол, ожидая ответа, словно испытатель. — С... с уважением, — начал отец, слегка напрягшись, — но мне нужны все отчеты и результаты. Иначе разговор будет проходить совсем в другой манере. — Ваш просьба принята. Род Деверо, секция три ожидает вас, — сказала она, и, слегка кивнув, добавила: — я покажу все сама. И когда она повернулась, её фигура исчезла в тени коридора, оставляя за собой ощущение холода, предвестие опасности, которое словно впивалось в спину. Отец кивнул, и мы двинулись по длинному коридору. Стены были белыми, почти стерильными, но свет казался тусклым, серым. Кажется, даже лампы боялись озарять это место. Каждый шаг отдавался эхом, словно кто-то следил за нами сзади. Когда мы подошли к двери секции три, я заметил — тени от каблуков женщины словно ползли по стенам впереди нас. Сердце колотилось, дыхание перехватывало, и я понял: мы вошли в её мир. Отец взял меня за руку, сжатой сильнее, чем обычно. Я почувствовал не только его страх, но и ту неизбежность, которая витала здесь. В комнате нас ждало нечто большее, чем просто отчёты и инструкции. И прежде чем дверь открылась, я услышал её голос — тихий, ледяной и непроницаемый: — Род Деверо, добро пожаловать. Интересно, что же стало катализатором этой истории за один день. Может быть, это было простое обучение случайной цепочке событий, а может — к этому кто-то готовился, или же все было предначертано нашей собственной петлей судьбы. Ее тело было худым до ужаса: каждое ребро, своя способность просматривались под тонким, например, пергаментом, кожей. Руки и ноги напоминали сухие, ломкие палки, волосы были спутаны, а в некоторых местах сбриты — вслед за чужими руками или ее собственной отчаянной борьбой с собой. От одного ее вида в жизни поднималось тошнота, а в глазах стояли слезы, держать которые было невозможно. Трудно было даже определить ее возраст — точно младше меня.  Я не мог отвести глаз, хотя отец разговаривал с этой женщиной, и делал вид, что работают на бумаге. Мама оперлась на стену и тихо всхлипывала, но я чувствовала, что ее взгляд, как и мой, не отрывается от нее. Между нами стояло прозрачное стекло — или какой-то странный материал, который отделял нас от нее. Там не было ничего, кроме ее умирающего тела, хрупкого и лишённого защиты. Подавив рвотный позыв, я шагнул вперед. С каждой пройденной дистанцией она всё сильнее замечала меня. Чёрт, я видел каждый изгиб тела, каждое малейшее движение в её тонком теле. Оно было вроде карты чужой боли, которую невозможно было не прочитать. — Ты такой же? — ее ломкий, хриплый голос едва вырывался из груди, как дыхание. — Какой? — я прислонил руку к стеклу. — Как она… — и указал пальцем на ту женщину. — Нет, — я покачал головой, прикусывая губу. — Тогда… прости, — она задрожала, вцепившись руками в волосы. — Пожалуйста… прости… — глаза ее залились слезами. — Что… — я не успел закончить. Не успел сказать ни слова. Стены, никогда не служившие надежной опорой, теперь судорожно дрожали, их каменная плоть покрыла сетью жуткие трещины. Оконные стёкла, казалось, готовы были рассыпаться в любой момент, узор паутины разрастался с каждой новой вибрацией. Земля под ногами стонала, ее сотрясения отдавались глухим гулом в груди. Вокруг меня раздавались крики — отчаянные, полные ужаса вопли, сливающиеся в какофонию агонии. Но я не мог оторвать взгляд от нее, от **девочки**, которая стояла в эпицентре этого хаоса. Она была виновницей всего, что случилось, безмолвной яростью, разрушающей всё на своём пути: себя, мир, каждую крупицу надежды. Ее маленькое тело излучало невиданную мощь, каждый взмах ее рук или даже ее взгляд, казалось, вызывал новые разрушения. Всё выходило из-под контроля. Мир вокруг меня рассыпался, и я ничего не мог сделать, чтобы остановить это. Например, тот факт, что моя мама истекала кровью на моих руках. Острый осколок стекла, как лезвие, вонзился ей в шею, перерезая жизненно важные артерии.    — Мама? — Мои пальцы дрожали, пытаясь остановить  фонтан алой крови, сделать хоть что-нибудь, чтобы спасти ее. Ее глаза, полные когда-то тепла и любви, теперь затуманивались.  — Милый, мы сделали... — Сгусток крови выплеснулся из ее рта, и ее голос стал хриплым, еле слышим шёпотом. — Мы сделали ошибку.  — Мам, всё хорошо, тебе помогут, — Я попытался убедить её, попытался убедить себя, что ещё есть шанс. Но каждый мой жест был бесполезен.  — Я люблю тебя, родной, — прошептала она, ее рука, ослабевшая и холодная, поднялась и коснулась моей щеки. Кровавый след остался на моей коже, как клеймо, как напоминание о том, что я потерял. Это была последняя ее ласка, последний прощальный жест. А потом — просто темнота. Ощущение, что кто-то ввел мне что-то в кровь, что-то, что лишает контроля. Мои последние воспоминания о том дне — моя мать, залитая кровью, и та девочка, которая вызывала лишь ненависть. Когда я очнулся, мир уже не был прежним. Отец исчез, документы о наследстве переписаны так, что я стал обычным человеком, без прав и обязанностей, которые когда-то определяли мою жизнь. Я оказался под опекой тёти, а вскоре — в академии Норд. Возможно, я бы смог забыть всё это, как страшный сон, чтобы сохранить остатки психики. Но тьма возвращалась каждый раз, когда кто-то говорил о ней. Так же, как она вернулась с именем Александрия Саперави. Оглядываясь назад, я понимаю: мои желания были слишком разрушительными для этого мира. Та девочка, которую я не знал, сделала то, о чём я мечтал. Я стал свободным — но за свободу у меня забрали всё. Она — причина и следствие моего хаоса. И в этом была её вина.