Глава 9

Максимильян  Интересно, когда это все закончится.  Меня кто нибудь услышит?  Мне больно… Я устала. Личный мемуары Александрии. Год неизвестен.  Я устал. Мир вокруг меня перевернулся — и да, я с этим миром смирился. Родные ушли — да, это дало мне пощёчину, но я принял и это. Еще куча мелких унижений и пустых взаимодействий отнимали у меня силы — и с ними я, блядь, как ни странно, тоже смирился. Но одно мне было непереносимо: жить под одной крышей с этим чертовским чудовищем в оболочке обычной женщины. Не хочу казаться мелочным, но это существо убило мою мать. И теперь ходит по дому, как ни в чём не бывало — без жалости, без признака человечности. Это с моим согласием не сходится. Какого, спрашивается, хера вообще происходит? Как только я понял, кто она на самом деле, я стал одержим этой женщиной. „Женщина“ — ирония, потому что в последний раз, когда я видел её, это был труп: кости, обтянутые тонкой кожей, пустые глаза. Я видел это лицо в реальности, и оно теперь преследует меня в кошмарах. Кадры повторяются с дьявольской скрупулёзностью: она и мать — сцена за сценой — и каждый раз я застываю. Тело не слушается, язык словно прирос к нёбу, а разум — как в капкане. Потом я просыпаюсь, весь в холодном поту, сердце колотится, желудок выворачивает так, что хочется вырвать душу вместе с едой. Меня тошнит до дрожи в коленях, и в голове один вопрос — почему этот монстр всё ещё рядом, почему? Я больше не согласен. И с этим не поспоришь. Но за эти дни я не могу объяснить своего поведения. Будто внутри меня поселились двое: один — тот, кто готов рвать зубами и ломать шею от ненависти, до дрожи в костях отторгающий её присутствие. А другой… другой тянулся к ней так жадно, будто она была кислородом, без которого не выжить. Противоречие, от которого вены будто наливались ядом, а дыхание становилось тяжелым, влажным, сдавленным. У матери в саду когда-то росли особые розы. Сорт редкий, уродливый и красивый одновременно. Черные лепестки, обнимающие кроваво-красную сердцевину. Она называла их самыми живучими и благородными, видела в них воплощение любви, которая умеет сохраняться даже среди разложения и смерти. Мне же эти цветы всегда казались кошмаром на стебле — холодным и безжалостным напоминанием о том, что всё живое обречено увядать. Ошибка природы, парадокс, от которого нельзя отвести взгляд. И я ненавидел их. Ненавидел до дрожи в руках, до скрежета зубов. Но теперь — этот цветок на моём теле. Впаянный в кожу, навсегда. Его темные лепестки будто держат меня за горло, не позволяя ни забыть, ни сбежать. Как и тот факт, что я ни разу не брал в руки кисть с того дня, я забыл, что такое мольберт, краски — на меня нависла чертовская апатия и остался только кровавый холст. Чем бы я ни пытался заняться, всё кончалось одинаково: холст да мольберт — в дребезги. Я содрогаюсь и плачу, и чувствую себя жалким сопляком. Это меня натолкнуло на мысль: как изменилась жизнь. Начало пути всегда кажется безоблачным. Ребенок, у которого есть все: будущее, которое он не выбирал, любящие родители, верные друзья, уютный дом и золотые руки, не знавшие труда. Нежное создание, окруженное заботой и вниманием.  Но потом все меняется. Внезапно ты оказываешься один, на попечении тети, которую едва помнишь. Кассиопея — замечательная женщина. Она любит и заботится, но при этом не лезет в душу, если не просят. Мы говорили с ней о моих родителях, точнее, о матери. Она говорила, что их отношения были напряжёнными, редкие встречи — обычное дело, и что отец никогда особо её не любил. Последняя была на мой первый день рождения, а следующая — на ее похоронах. Тот день был пасмурным. — Она любила такую погоду, — тихий шепот Кассиопеи пронзал гробовую тишину. Я молча стоял на коленях у могилы, на которой было выгравировано: "Здесь покоится Калисто Элеонара Деверо". — Знаешь, — продолжала она, — раньше твоя мать в детстве обожала дождь. Он навевал ей меланхолию. Она всегда говорила: ничто так не предаёт атмосферу, как капли, срывающиеся с неба… как очищение от всего плохого. — Заткнись! — выкрикнул я, ударив руками по мокрой земле. Чем дольше я жил, тем сильнее срывался на крик. — Заткнись, заткнись, заткнись! — Мой взгляд был прикован к могиле. — Думаешь, мне есть дело до того, что она любила? Её, блять, нет, понимаешь? Мне уже насрать, а ей и подавно плевать на все! — Я посмотрел на небо, не понимая, почему мое лицо стало мокрым. Может, это и правда был всего лишь дождь? — Думаешь, ты стоишь тут и лелеешь свои старые воспоминания с моей матерью, это как-то поможет тебе? Думаешь, вот сейчас она бы тебе сказала: "Спасибо тебе"? Нет, ей было насрать на тебя тогда и сейчас! — Выплюнув эти слова, я замер. Облизнув губы, бросил взгляд на Кассиопею. — Черт... прости, — взлохматив волосы, я опустил голову. — Я не хотел, прости. — Милый, — ее голос обволакивал меня, он был так похож на голос моей матери. Они вообще были очень похожи: те же светлые волосы, слегка вьющиеся от природы, лицо в форме сердца, чистые небесные глаза. Даже когда она хмурилась, она была похожа на нее, и это истощало еще сильнее. — Я понимаю твою боль, но пойми, она была великой женщиной, а о таких лучше всегда вспоминать самое хорошее. А насчет наших отношений, поверь, там много было всего, но обещаю, мы найдем с тобой время за чашечкой чая, поговорить об этом. — Положив свою руку на мое плечо, она сжала его. Я выдохнул и сжал свою руку поверх ее. — Я пойду, а ты, как будешь готов, приходи. — С этими словами она развернулась и ушла. Ненавижу кладбища. Ни ногой больше не ступлю в обитель мертвых. Сидя там на коленях под мелким дождем, я дал себе обещание, что это был мой последний поход сюда — к матери или к кому-либо еще. Глядя на все эти могилы, я чувствовал только апатию и тихий отголосок слов: "В какой-то промежуток времени кладбище стало моим домом, забери меня, если там увидишь". Вынырнув из зыбких воспоминаний, я медленно закрыл книгу и положил её на стол. «Временные пороги» Торна Андерсена оказались неожиданно увлекательным спутником — не столько ради сюжета, сколько ради того особого, вязкого размышления, которое заставляет забыть о течении часов. Андерсен писал о времени так, будто это не абстрактная категория, а осязаемая материя, плоть, имеющая собственный вес и ритм. Он утверждал: даже если нам кажется, что чего-то не было в нашей жизни, оно всё же существовало — просто память, как хрупкая сеть, не всегда удерживает нити прошлого. Воспоминания стираются не потому, что исчезают, а потому что наше внимание не удерживает их на поверхности. Человеческая память, рассуждал он, — зыбкая структура, тонко вплетённая в саму ткань времени. Стоит лишь на мгновение ослабить хватку сознания, и волны настоящего смывают очертания прожитого. И тогда прошлое не умирает, но отступает в туман, откуда его уже не так-то просто вызвать обратно.  Интересно… будь у нас магия, смогли бы мы вытягивать из глубин сознания отдельные осколки памяти и держать их в руках? Сумели бы играть со временем, как с гибкой материей, перекраивая его по своему желанию? Привело бы это нас к более светлой версии реальности — или же наоборот, лишь глубже утянуло бы в хаос, разрывая ткань бытия на клочья? Я задумался: а если каждое воспоминание — это нить, вплетённая в огромный узор, то что произойдёт, если её выдернуть или заменить? Станем ли мы иными людьми? Или потеряем самих себя? Тяжело вздохнув, я оторвался от этих мыслей и опустился на стул. Холодная поверхность дерева под ладонями словно вернула меня в настоящее. С тихим щелчком я открыл крышку ноутбука — и экран вспыхнул тусклым светом, вытесняя остатки фантазий. Зайти в папку с документами — как заглянуть в лабораторию чужой судьбы. Я просматривал новый контракт с мистером Кильцмоном. Этот старый пройдоха всю жизнь умел торговать воздухом так, будто это золото. На этот раз он, как и всегда, хочет расширить доходную часть, минимизируя при этом расходы. Казалось бы, обычная схема — купи дешевле, продай дороже, но в его исполнении это превращается в искусство. Он знает, как работать с человеческой жадностью и страхом. Что ожидают от меня? Формальности, подписание, соблюдение бюрократии, подшивка документов в архив. Но я не ограничусь этим: проценты для него я подниму. Небольшая поправка в условиях — и в итоге получим баланс: он по-прежнему в плюсе, но часть выгоды перейдёт в мои руки. Это не жадность, это порядок. Так сказать, налог в пользу того, кто держит систему на плаву. Бизнес Кильцмона строится на международных поставках. Его главный козырь — пересечение Серебряной Долины. Это место стало символом риска: слишком опасно, слишком много смертей и легенд, слишком дорого стоит сама попытка пройти. Люди понимают: если товар добрался через Долину, значит он уникален, значит за него можно требовать любую цену. Никто не торгуется, никто не задаёт вопросов — спрос безоговорочно превышает предложение. И Кильцмон этим пользуется: он умеет поставить себя как посредника между жаждой и доступом к желанному. Если спросить меня напрямую, чем я занимаюсь, ответ будет звучать почти невинно: «Инвестиции в будущее». Но это слишком упрощённо. По сути я — архитектор сделок. Моя работа заключается в составлении контрактов для самых разных клиентов: от тех, кто только запускает своё дело, до тех, кто годами крутится на бирже труда и ищет новые пути роста. Мне всё равно, с какой позиции человек начинает: с нуля или с уже имеющегося капитала. Я умею делать так, чтобы система работала на него. Или — против него, если он решит пойти против меня. По факту я беру всё: от легальных сделок с ростом капитала до грязных, полулегальных комбинаций. Одним я предлагаю прямые решения — бери, плати, пользуйся. Другим — сложные многоуровневые конструкции, где деньги становятся не целью, а лишь инструментом. И вот тогда вступает в силу моя любимая часть правил: я могу оказать услугу бесплатно. Но это не милосердие. Это кредит доверия. Если в будущем мне потребуется что-то взамен — я приду за этим. И лучше вам молиться, чтобы вы не попытались отвертеться. Здесь не действуют привычные законы общества. Это отдельная экосистема: кровь контрактов, плоть обязательств, дыхание взаимных страхов. Всё строится на одном — на понимании, что каждая подпись под документом это не чернила на бумаге, а приговор. Не юридический — куда глубже. В мире, где честность давно стала роскошью, сделка со мной напоминает сделку с дьяволом. Разница лишь в том, что у дьявола вы хотя бы знаете цену. Мне всегда было интереснее копаться в цифрах, формулах, расчетах. Для кого-то это скука, а для меня — магия. Ты сидишь за столом, водишь пером по бумаге, двигаешь числа, а в итоге оказываешься кукловодом целой реальности. Одно движение в вычислениях — и рушатся чужие надежды. Одна поправка в проценте — и у кого-то начинается новая жизнь. В этом была власть, тонкая, невидимая, но куда реальнее, чем грубая сила оружия. В детстве отец презирал мою склонность к этому. Говорил: «Вычисления — удел низкого и среднего класса. Тебе уготовано большее, чем считать копейки за других». Он хотел видеть во мне продолжение своей линии, человека действия, властителя судеб, а не сухаря с книгами. И я послушался. Для меня он был ориентиром, тем, кто определял вектор моей жизни. Я шёл за ним, слепо, почти фанатично, потому что в доме не обсуждали — приказы выполняли. И куда это нас привело? Мать сгнила в могиле, отец исчез без следа, а я остался один на развалинах его амбиций. Иногда я шучу, что превратился в невротика с комплексами. На деле — я стал свободнее. Сбросил оковы чужой воли. И даже если моё хобби — играть с цифрами — было выброшено в темную яму вместе с детскими мечтами, оно всё равно осталось со мной. Осталось тихим оружием, невидимым козырем, который я прячу под кожей. Сейчас мне двадцать четыре. И я — самый богатый молодой человек в Банке Министерства. «Доки», официальная валюта, сыплются ко мне как манна небесная, будто сама система решила кормить меня из ладоней. Абсурд? Возможно. Но черт возьми, меня всё устраивает. В Академии Норд, где правительство загоняло молодёжь в идеологические клетки, я не тратил годы на фанатичный бред, на фиктивные войны с фантомами, которыми нас пичкали, будто это настоящая реальность. Другие рвали жилы, искали «высший смысл», ломали кости в тренировках, лишь бы соответствовать образу «героев». А я? Я был предприимчив. Я видел, что все эти фантомные битвы — ширма. За ней всегда стояли конкретные интересы: капитал, власть, контроль над массами. И если уж играть в эту игру, то не с мечом в руке, а с ручкой над контрактом. Сегодня у меня есть всё, чего хотел отец, но другим путём. Влияние, власть, деньги, люди, которые зависят от моих решений. Только я достиг этого без его пафоса, без идеологии, без крови. Мои войны ведутся не на поле боя, а в таблицах и договорах. Но кровь там всё равно есть — чужая. Только её не видно. Я не забывал и про тренировки, холодный расчёт подсказывал: тело — это тоже инструмент, и его нужно точить. Физическая подготовка для меня была не фанатична и не театральна; это была фундаментальная обязанность: базовый политический капитал в мире, где сцена и цифры не спасут, если ты не в состоянии выдержать удар. Я выделял время как на силовую работу — тяжёлые отягощения, акцент на взрывную силу и выносливость — так и на кардио, боевую технику и восстановление: сон, питание, контрастные души.Тренировки планировались по циклам: фаза набора — фаза выдержки — фаза пиковой готовности. Всё было просчитано: пульс, время отдыха, соотношение белков и калорий — потому что любая физическая слабость — это риск для операций и репутации. Тренировки превратились в терапию дисциплины: каждое поражение в тренировочном лагере напоминало о том, что абсолютной власти не существует, пока ты не выковал её собственными усилиями.  — Опять со своими бумажками дрочишь? — Аксель влетел в комнату, хлопнув дверью так, что стены дрогнули. Не утруждаясь снять ботинки, рухнул на кровать и накрылся подушкой, будто хотел задохнуться. — Опять Ксинтия? Трахнула и выкинула? — лениво бросил я, не отрываясь от ноутбука. Он выдернул голову из-под подушки и уставился на меня, глаза зло сверкают. — Туше, урод, — процедил он. — Я, блядь, не понимаю: то у нас с ней всё как в порно — трахаемся до потери пульса, а на следующий день слышу «Акси, извини, у нас ничего не выйдет». — Во-первых, сам урод, — отозвался я спокойно, пальцы продолжали стучать по клавиатуре. — А во-вторых, смирись уже: ей в тебе нравится только член. Хотя… я бы и это поставил под сомнение. — Очень смешно, — фыркнул он, — всё, к черту, уйду в монастырь. — Глядя на твой прикид, — ухмыльнулся я, — такое ощущение, что ты ещё с академии там завис. — Эй! Между прочим, я познал свет. Так что моя религия неприкосновенна. — Да-да, — пробормотал я, будто самому себе, — прошу прощения, святой отец. Повисла густая тишина. Каждый уткнулся в свои мысли: он — в разочарования, я — в экран, пытаясь убежать от реальности. — Ты, кстати, идёшь? — вдруг подал голос Аксель, чуть приподнявшись с подушки. Я вскинул бровь: — Куда? Он глубоко вздохнул. — Сегодня приезжает Штольц. Она посмотрит на наши труды за эти дни, а потом… у нас будет время у костра. — Время у костра… — я фыркнул. — Звучит мило. — Нет, серьёзно, время у костра! — он протянул это, будто сладкую песню. — Представь, как круто будет. — Ага, а потом кто-то кого-то зарубит, и «время у костра» превратится в кровавое месиво, — я окинул его взглядом. — Но… черт, звучит реально охрененно. Ладно, я иду. — Смотри-ка, настроение у тебя неплохое, да? — Аксель выглянул из-за моего плеча, заглядывая в экран. — Дай угадаю… это всё малышка Саперави? Мои пальцы зависли, не дойдя до клавиши «контрл». — Причём тут она? — я закатил глаза. — Если память меня не подводит, это ты бегаешь за задницей, а не я. — Правда? — он усмехнулся, перекатывая кольцо на пальце и взглянув в окно. — А та ночь, когда твоя туша решила разбудить меня, чтобы выслеживать девушек, а потом велел забрать их с грёбаного кладбища и в итоге не пустил в нашу комнату? — бурчал он.  — Мне пришлось ночевать на диване в гостиной, — недовольно продолжил, на что я только, пожал плечами. — В мире столько кокаина, а ты лезешь в мои дела?  — Я твой друг. Так что у меня есть все права требовать свой сон. — Он стянул мой ноутбук и с глухим хлопком закрыл крышку. — А это моя месть. Так что поднимай свою отвратительную задницу, и пошли. — Моя задница восхитительна, — ответил я с самодовольной ухмылкой. — Ну да, как же! — он рассмеялся. Мы вывалились из комнаты, смеясь так, что стены дрожали. Гостиная представляла собой небольшую, комнату — ну, максимум на пятерых человек. Нас же здесь сейчас набилось около десяти. Каждый устраивался, как мог, цепляясь за крошечные островки комфорта. Естественно, профессор, прибывшая ближе к полудню, заняла место во главе — удобное кресло, которое за прошедшие дни было не гласно мое. Мне же приходилось ютиться на диване. Удобно ли мне было? Нет. Скажем мягко: моим габаритам требовалось куда больше места, чем то, что я получил. Но раздражало меня даже не это. Раздражало то, что в сотый раз Саперави оказалась буквально в нескольких сантиметрах от меня. Её тыквенно-пряный аромат накрывал меня плотной волной, сильнее и навязчивее любого другого запаха в этой комнате. Он был везде — как и её волосы. Эти кудрявые, длинные, чертовски мягкие волосы, вечно оказывавшиеся там, где я меньше всего их ждал. — Если в твои планы входило убить меня своими волосами, — процедил я, закручивая завиток её локона вокруг пальца и слегка дёрнув, — то у тебя это прекрасно получается. Она резко обернулась ко мне, возмущённо фыркнув и убирая прядь с моего лица. — Деверо, — произнесла она мою фамилию так, будто только что проглотила живого червя, — если бы я и решила тебя убить, — она ненадолго задумалась, а потом изогнула губы в хищной улыбке, — это было бы гораздо… изящнее.  Я лишь усмехнулся, не отводя взгляда от её лица. — Изящнее, значит? — повторил я, склонившись чуть ближе. — Скажи честно, ты вообще хоть раз кого-нибудь убивала «изящно»? Её глаза сузились, на секунду в них мелькнуло что-то опасное, и от этого внутри у меня странно кольнуло. Чёртова Саперави.  Она медленно откинулась назад, будто давая мне пространство, но при этом не переставала сверлить меня взглядом. — Если бы ты знал, Деверо… — протянула она тихо, почти мурлыча. — Но тебе, пожалуй, лучше оставаться в неведении. От её голоса по спине побежали мурашки. И будь проклята эта тесная гостиная — воздуха здесь и так не хватало, а рядом с ней стало вдвойне душно. Я демонстративно вздохнул, стараясь расслабиться, но запах её духов снова накрыл, такой густой, будто я проваливался в вязкий, пряный сон. Я откинулся на диване, вытянув ноги насколько позволяла теснота, и усмехнулся тихо, с лёгкой хрипотцой в голосе. — Знаешь, — сказал я, — а я думал, что твой стиль — убивать всё, что попадается под руку. Смех вырвался короткий, суховатый, словно пепел. Она побледнела на глазах: лицо, будто лишилось воздуха, на секунду дрогнуло, и в теле пробежала мелкая, нервная дрожь. Но тотчас Саперави сжала челюсть, собрала себя в одну секунду и вернула себе маску самоконтроля — аккуратную, как самое хрупкое стекло. В глубине меня что-то нехорошо ёкнуло; я понял, что сказал лишнее. Она уставилась на меня и её голос вышел почти шёпотом, как будто слова были адресованы не мне, а ей самой: — Может быть, я уже делаю это с тобой прямо сейчас. Я хотел парировать, но заметил, что профессор, развалившаяся в кресле, слегка приподняла бровь, наблюдая за нами. Остальные тоже, кажется, краем уха ловили каждый наш обмен репликами. Атмосфера в комнате была натянута: разговор шёл о мелочах, а все чувствовали — на самом деле речь о другом. И я, чёрт возьми, тоже это чувствовал. Всё. Чаша терпения треснула. Я резко перехватил её запястье и притянул к себе, так, что она едва не упала на мои колени. В комнате стало настолько тихо, что я слышал только её короткий вдох. — Хватит играть, — прошептал я ей в самое ухо, так низко, что окружающие слышали только напряжённое дыхание. Она замерла на секунду, потом хищно улыбнулась, глядя мне прямо в глаза. И в следующий миг — не удар, не пощёчина, чего я ожидал… а поцелуй. Резкий, наглый, так, будто она хотела доказать мне своё превосходство прямо здесь, на глазах у всех. Я ответил инстинктивно, вцепившись в её талию сильнее, чем следовало бы. Кто-то в комнате тихо охнул, профессор кашлянула, но, клянусь, в тот момент весь мир сжался до её губ, пряного запаха и тёплого тела, прижатого к моему. Она отстранилась так же резко, как и наклонилась. Губы блеснули влажным огнём, в глазах плясал вызов. — Вот так, Деверо, выглядит изящное убийство, — сказала она, поправив волосы так, будто ничего не произошло. Тишина тянулась несколько секунд, и только сердце у меня колотилось так, что, казалось, его слышали все. Выругавшись, я провёл пальцами по своим волосам, растрепав их так, будто хотел вырвать с корнем. Закусил щёку изнутри до металлического привкуса крови. Я не понимал, что во мне преобладает: мерзкое отвращение, тупое раздражение или это ебаное, животное возбуждение, которое подло пробивалось сквозь всё. Отличный коктейль. Кажется, я окончательно поехал крышей. Можно хлопать в ладоши и закрывать этот цирк. — Такое чувство, что весь мир тут в моменте, а один я в ахуе, — усмехнулся Аксель, явно наслаждаясь зрелищем. — Видишь, милая, с тебя десять доков, — он ухмыльнулся и протянул ладонь к Ксинтии. Та посмотрела на нас так, будто готова прожечь дыру взглядом. — Чёрт, Лекс, по закону жанра я должна была выиграть, — она недовольно надула губы. — Подождите… Вы спорили на нас? — я выдавил из себя, чувствуя, как злость сжимает грудь. — В их защиту скажу… не только они. Мы все поставили и все всрали, — обречённо вздохнула Сэм. — Да, прости, Максимильян, — Никола пожала плечами и беззаботно улыбнулась, передавая деньги Акселю, за ней — и близняшки. — Просто показалось забавным. — Но знаешь, чувак, я был уверен, что это ты её дожмёшь. А вышло наоборот — железная леди сделала тебя, — захохотал этот ублюдок, пересчитывая деньги. У меня из горла вырвался низкий рык, непроизвольный, как у зверя. — Да ладно тебе, дикарь, — лениво протянула Саперави, скользнув по мне взглядом, слишком долгим, чтобы быть случайным. — Я не заразна. Асти, ты же не ставила? — Я была выше этого, — спокойно пожала плечами она. В моих глазах её рейтинг моментально вырос. Я смотрел на весь этот балаган и не мог толком собрать мысли. Мы, мать его, реально поцеловались. В этом не было ничего, но это было слишком реально. И теперь каждый  тут обсуждала это, будто мы всего лишь часть дешёвого шоу. — Смотрю, вам пошло на пользу пребывание здесь? — холодный голос профессора прорезал комнату, мгновенно осадив всех. Смех стих. Все взгляды — на неё. — Я говорил, на меня можно положиться, — Аксель встал, сделал театральный поклон. — Достаточно, — она махнула рукой. — Если я своими глазами вижу такой прогресс… значит, пора к делу. Она задумчиво потерла подбородок. — Сейчас выйдем на улицу. Вы покажете мне, что умеете. Дальше будем строить тренировки, исходя из ваших возможностей. А вечером — посиделки у костра. Всё ясно? — Да, — разом откликнулись все. Я же лишь сжал кулаки, чувствуя, как под кожей всё ещё пульсирует то самое блядское напряжение от поцелуя. …… Профессор выстроила нас в шеренгу и, подходя к каждому, задавала уточняющие вопросы — какое у нас оружие и к какому классу мы принадлежим. Мне ближе всего был рукопашный бой, поэтому я всегда был бойцом ближнего боя. Все громоздкие системы оружия казались мне не поворотными. Из того, что я готов был взять в руки, — только пара пистолетов или кинжалы на крайний случай. — Так, ещё раз, какое у тебя оружие? — профессор посмотрела на Николу. — Пояс, профессор Равенна, — Никола смущённо потянулась к железному ремню, сделанному в виде чешуи. — Этот меч я сделала сама. Если его снять и пару раз встряхнуть... — каждое её слово сопровождалось действием: она сняла пояс и несколько раз сжала рукоять. В ту же секунду металл принял форму клинка — простой на вид, но острый и продуманный. Она подошла к дереву, что росло чуть в стороне, и одним движением меча провела такой идеальный срез, что ствол разделился пополам, словно бумага. — Это металл из особого сплава, — Никола говорила быстро, с налётом гордости. — Когда проходили теории по составляющим парадигм, профессор Йор рассказывал о «квинтэссенции» — особых точках в теле, уязвимых для определённых резонансов. После долгих расчётов я поняла: аурит способен резонировать с этой квинтэссенцией. Проще говоря — чем сильнее рана, тем быстрее материал «сжигает» ткань. — Она вдохнула и, переводя взгляд на профессора, добавила. — Не идеализируйте его внешность — многие такие клинки выглядят скромно, но бьют куда глубже, чем кажется. — Потрясающе, — сухо сказала профессор. Казалось, даже такая сдержанная похвала поразила Николу — она улыбнулась, будто получила намного больше, чем ожидала. — Дарси и Даррен, — продолжила профессор, — чем вы меня порадуете? — Эм... у нас дальний бой, — пробормотала Дарси, украдкой глянув на брата. Тот отозвался быстрее: — Мы — снайперы. Наше зрение фокусирует только на дальние дистанции. — Он поправил на спине тяжёлую винтовку. — Это винтовой штиль, специально спроектирован для парадигм. Если прицелиться точно в голову, расчётное разрушение происходит за 0,5 сотых секунды — и это без учёта нюансов. — Он аккуратно сжал ремень, как бы демонстрируя уверенность в своих словах. — Хм, вполне, — коротко отозвалась профессор, оценивающе проводя взглядом оружие. — Дальше по списку, Аксель? — она подняла на него взгляд. — Почему в моей ячейке пусто, ни одной грёбаной записи? — Да, мэм, — он улыбнулся так, что это больше напоминало хищный оскал. — Там всё верно. Я — летописец. Странно, что вы не знали. Странно, да. Академия славилась оружейными классами и силой, но был ещё и класс летописцев — тех, кто вел ключевые записи, считай, мозг команды. И, как ни дико, этим мозгом оказался Аксель. — Не делай из меня дуру, — процедила Штольц. — Я знаю, кто такие эти чёртовы летописцы. И, не обижайся, но ты последний, кого я бы туда записала. Она бросила слова. Он только засмеялся, играя пальцами с крестиком на шее. — Я всегда делаю то, чего от меня никто не ждёт, — сказал он, глядя прямо на меня. Я кивнул. Знал: что бы он ни сотворил — я прикрою. У нас так. Он вытворяет — я разгребаю. После долгой паузы он добавил, уже тише: — Это у меня такое хобби. Профессор промолчала и переключилась на Сэм, пока та самодовольно распиналась о том, как круто умеет обращаться с оружием. А я стоял и думал: каким бы ни был Аксель, я доверял ему жизнь. Этот парень — чистая энциклопедия по тактикам. Родители мечтали видеть его врачом, но, если честно, он скорее кого-нибудь грохнет, чем вылечит. И вот тут, в нашем аду, риски, кажется, наконец-то себя оправдывали. Потом очередь дошла до меня и гончих. Быстро покончив с лишней болтовней, мы перешли к более насущным вопросам. Разговор оказался далеко не простым: профессор приехала сюда не просто так. Она принесла новости, которые сразу заставили сердце биться быстрее — сегодня наш последний день в этом богом забытом домике.  Завтра возвращаемся в город, и впереди — дни, набитые тренировками и дисциплиной. Руководство решило, что пока рано отправлять наше новое поколение на аванпост. Причина проста: мы ещё не готовы. Академия — точнее, директор и профессора — должны создать для нас суровые условия практики, максимально приближённые к настоящим «красным точкам». Решение было принято однозначно: до бала ни шагу в Серебряную долину. До бала нас ждёт настоящая подготовка. Придётся работать над выносливостью и силой, оттачивать навыки стрельбы и обращения с оружием, участвовать в спаррингах и сражениях с другими командами, изучать тактику и оборону. И ещё симулятор, который пройдёт проверку специалистов, прежде чем нас к нему допустят. Каждый день будет испытанием. Тут слабые быстро отсеются, сильные — закалятся.  Я знаю одно: я готов встретить это лицом к лицу. И, кажется, гончие тоже готовы. — Деверо, — Саперави была так близко, что я чувствовал ее дыхание. Я завис, словно мой мир остановился. — Какого? — Я быстро тряхнул головой, пытаясь прийти в себя. — Что случилось? Она неопределенно пожала плечами. — Ты, кажется, завис на мгновение. — Саперави сделала шаг назад и постучала носком ботинка по земле, собираясь с мыслями. А я, пока она молчала, непроизвольно начал ее рассматривать. Миниатюрная, вот какая она была. Даже мои последние воспоминания о ней не шли в сравнение. Пышные, вездесущие волосы, темно-каштанового цвета, отливающие серебром на солнце. Чертовски большие глаза, напоминающие по цвету скошенную траву, а ее взгляд иногда походил на взгляд испуганного оленя, который она иногда позволяла себе. Веснушки, обрамляющие ее лицо – интуитивно хочется их пересчитывать, каждый раз сбиваясь со счета. Я перевёл взгляд на губы и застыл, как школьник — не понимая, откуда у меня такая слабость к ней. Я должен ее ненавидеть, презирать, да, блять, удушить за то, что она сделала. Но в голове роилось только одно — прижать её губы к своим и затянуться её запахом, как наркоман, который нашёл долгожданную дозу. — Прости меня… — её голос звучал, будто через ватный слой, я пару раз моргнул и сфокусировал взгляд на её глазах. — Повтори? — едва слышно спросил я. — Деверо, ты издеваешься? — в её голосе мгновенно проснулась злость. — Хочешь применить технику «я не услышал в первый раз — повтори»? Я не буду это повторять. Она встала в боевую позу и смотрела на меня с вызовом. — Окей, я расслышал. Но за что? —  не сразу спросил я  — Поц… — Она прокашлялась и выпалила скороговоркой: — Простименязапоцелуй. Наступила тишина. Мы просто стояли и молчали. Впервые я пожалел, что рядом нет Акселя — его насмешливый взгляд всегда разбавлял моё сумбурное состояние.   — Удивительно! Саперави и извинилась. Пойду запишу в календаре, — усмехнулся я, на что она возмутилась.  — Так и знала, что не надо было! — фыркнула она.  Она повернулась, собираясь уйти, но я схватил её за локоть. Не знаю, что за порыв взял меня — не мог объяснить. Её лицо выразило вопрос: «Что тебе ещё нужно?» — Убери руку, — прошипела она. Я сжал сильнее, притянул её ближе, так что её щёка коснулась моей. Она напряглась, но не вырвалась. — И не подумаю, — прошептал я, облизывая губы, и наклонился так, чтобы её ухо оказалось напротив моих губ. — Александрия… ты — мой дурной азарт. Она вздрогнула от имени, и я улыбнулся ещё шире. В ту же секунду отпустил локоть — и она отскочила, будто ударил током. — Думаю, — добавил я холодно, — я придержу тебя, около себя.  В её взгляде мелькнуло раздражение, но и что-то ещё — ранимая, опасно близкая теплота, которую я почувствовал всем телом. Мы оба знали, что между нами никаких простых линий: только искра, что может либо сжечь нас до тла, либо оставить шрамы на долгое время. Я ощущал, как пульс учащается, как ударил в кровь жар — и на секунду мир сузился до дыхания Саперави и запертых в ней слов, которые она ещё не решилась произнести.