Часть 10

Ксинтия  [Архивный документ № 47-А] Статус: рассекречено частично Отправитель: не установлен Адресат: не установлен Дата: отсутствует «А я предупреждала, что будет больно. Но никто не послушал». (Конец фрагмента. Оригинал повреждён.) Мои глаза закатились от резкого толчка, и на миг мне показалось, что я сейчас просто воспарю над столешницей, о которую билась моя голая задница. Чёрт, я бы соврала, если бы сказала, что это было худшее решение — лечь под него. Но если копнуть глубже… может, именно так оно и было. Но чёрт, когда его тело вламывалось в меня снова и снова, кто я такая, чтобы отказаться? Монашка? Нет. Я — жадная сука, которой мало.  Трусики беззащитно болтались на одной ноге, так и не сползшие до конца, бюстгальтер сдавливал талию, а топ вообще валялся у холодильника. Всё это потеряло смысл, стоило ему коснуться меня. — Боже… Аксель… ещё… — простонала я, когда его рот жадно сомкнулся на моём соске. — Чёрт, детка… так и оторвать можно, — прохрипел он, сильнее прижимая меня к себе. Его движения — то резкие, то мучительно замедленные — взрывали меня волнами наслаждения. — Быстрее… Аксель… — выдох сорвался стоном, — Тише, детка, — прорычал он, впечатываясь в меня глубже. — Или я разорву тебя к чёрту. Я выгнулась, ногтями раздирая его спину до крови. В голове гул, из горла вырывались звуки, больше похожие на всхлипы. Он был не человеком — зверем, который владел мной целиком. — Громче, Кси… — его пальцы сжали мою челюсть, заставляя смотреть в его тёмные глаза. От этого взгляда я тонула, задыхалась, теряла волю. Хотя понимала: мне нельзя позволять себе такую слабость. Я впилась в его губы, кусала, вылизывала, сливалась в яростном поцелуе, будто наказывая и его, и себя. Наши языки сцепились в диком ритме, дыхание сбивалось. Это был не поцелуй — яростное столкновение зубов и языков. Моя ладонь скользнула вниз, но он перехватил её и прижал к стене. Вместо этого его палец грубо нашёл мой клитор. Агрессивные круги, сильные толчки, удары по самой чувствительной точке. Мир рванулся, и я жалобно поскуливала, как раненное животное, кусая его за шею, оставляя синяк с кровавыми точками. Я потеряла связь с реальностью. — Кончай, малышка, — его горячее дыхание разливалось по моему уху, губы то и дело касались лица, щёк, висков. Его движения текли по кругу — плавные, ускоряющиеся, снова плавные, будто он сводил меня с ума намеренно. Щипок за клитор — и я разлетелась, рассыпавшись на крики и судороги. Голова откинулась на холодную стену, дыхание вырывалось из меня короткими рывками. Но даже в этой агонии я не могла отвести глаз от Акселя. Его взгляд скользил по моему телу, будто поклонялся ему, задерживаясь на том, как он медленно выходит из меня. Он улыбнулся — мальчишески, искренне, и поднял глаза.  Он наклонился за поцелуем, мягким, почти нежным… и именно это добило меня. Сердце сжалось, я не выдержала — отвернула лицо, подставляя щёку. Его губы едва коснулись моей щеки. Я упрямо избегала его взгляда — знала, что в этих глазах найду слишком много того, чего боюсь. Его голова бессильно опустилась на мое плечо, и, разочарованно хмыкнув, он помотал головой, словно ребёнок, которому отказали в желанной игрушке. — Отворачиваешься? — его голос звучал низко, хрипло, срывался на рычание. — Серьёзно, Ксинтия? Я не достоин даже поцелуя? Он резко, но не грубо, развернул мою голову, пальцами мягко вцепился в волосы, вынуждая встретить его взгляд. — Я тебе уже говорила… — слова застряли у меня в горле, но я выдохнула их, как яд, — у нас нет будущего. Я отстранила его руку, спрыгнула с кухонной столешницы, поправляя сбившийся лифчик и трусики. Оглядев комнату, я искала юбку, словно это было важно. Но на самом деле я пыталась найти любой повод вернуться к реальности, к холодной, безопасной реальности. — Значит, для тебя я просто надувной мальчик? — его слова застали меня врасплох. Я уже была готова резко возмутиться, но замерла. Он стоял напротив — голый, потерянный, растерянный. Это зрелище больно ударило по моему сердцу. Оно смялось, превратилось в изюм, который я терпеть не могла. Закусив губу, я подошла к нему. Моя ладонь легла на его грудь, рисуя круги, оставляя едва заметные царапины. Я пыталась через прикосновение передать что-то, чего не могла сказать словами. — Встретить тебя… — голос дрожал, слова ломались, — это как услышать песню впервые. Каждая частица моей души тянется к тебе. Я поцеловала его щеку, осторожно, почти по привычке. Он обвил меня руками, прижимая к себе. Его тепло, запах, ощущение силы и уязвимости одновременно… Всё это одновременно пугало и притягивало. — А моя душа давно уже твоя, с первой минуты, как я тебя увидел, — его улыбка с ямочкой на подбородке, прищур глаз — всё это грозило сломать мои стены. Я собрала остатки воли и произнесла: — Аксель… прости. Но этот разговор ни к чему не приведёт. Он нахмурился, руки исчезли с моей талии. — Помнишь наше обещание? — спросила я тихо, но так, что сердце замерло. — Помню, — выдохнул он. — Либо секс, либо ничего. Полутонов не будет. — Он опустил голову, сжав губы. Я кивнула. В кухне воцарилась тишина, прерываемая лишь равномерным гулом холодильника. Мы стояли так, не двигаясь, минуты пять. Он молча одевался, а я пыталась сосредоточиться на узоре плитки и заново открывала для себя содержимое полок, будто кухня внезапно стала самой увлекательной комнатой в мире. Но взгляд всё равно раз за разом возвращался к нему. Его синие волосы переливались при каждом движении, тело — выточенное, атлетичное, будто из мрамора. Длинные пальцы, лёгкие, почти музыкальные в жестах. Всё в нём будило во мне детский восторг, словно ожившего принца из моих лучших сказок. Но сказка обрывалась — без конца, без завершения. Только начало и середина. А зачем середина, если не будет конца? У двери он задержался, обернулся через плечо. Его взгляд снова поймал меня, и я невольно улыбнулась. — Улыбнулась… и я забыл, что хотел сказать, — усмехнулся он. — Безнадёжен, да? — Нет, — ответила я тихо. — Просто мы встретились не в той реальности. Он не ответил. Лишь кивнул и вышел. Я осталась, прислонившись к столешнице — той самой, где несколько минут назад чувствовала себя самой счастливой женщиной в мире. И горько всхлипнула, ощущая пустоту, которую нельзя было заполнить ни словами, ни прикосновениями, ни воспоминаниями. И в этом осознании была одновременно боль и странная, холодная свобода. Сказка осталась незавершённой, но, быть может, это был единственный способ сохранить себя. …. Еще в детстве я обожала сказки о принцессах. В них всегда было что-то завораживающее: баллы, наряды, прекрасные герои, вечные обещания счастья. Но моей любимицей почему-то была именно Рапунцель. До сих пор не могу объяснить — отчего именно она. Вроде бы странный выбор: девушка, заточенная в башне сумасшедшей старухой. Но я никогда не воспринимала это как оковы. Ее плен казался не настоящим, временным, словно иллюзией. Да, украли у нее детство, да, лишили семьи, но она не оставалась в одиночестве — рядом была хотя бы эта странная женщина. А главное — в ее истории всегда был свет, всегда был выход. Рапунцель в моем воображении не была жертвой, она была символом свободы, которая рано или поздно находит дорогу. Я могла часами представлять, как кружусь в роскошных платьях на балах, как за руку меня ведет принц, и в тот самый поворот танца наши взгляды встречаются, и все вокруг исчезает. И потом — свадьба, путешествия, приключения, как в волшебной книге без конца. В детстве мир и правда кажется эфемерным, сотканным из прозрачных нитей, в которых нет черного и белого, а только бесконечная сахарная вата всех оттенков радуги. Там все возможно. Но почему же реальная жизнь оказалась иной? Почему она не стала продолжением сказки, а превратилась в кошмар, в котором даже радужные сны меркнут? Я, которая всегда тянулась к светлому, к мягкому и сахарному, почему я оказалась по другую сторону — там, где мир окрашен не в розовые оттенки моих волос, а в кроваво-красный налет? Этот вопрос можно задавать себе снова и снова, бесконечно. И все равно не находить ответа. Выйдя на улицу, я привычным маршрутом направилась к своему любимому месту. Сегодня не хотелось видеть никого — ни разговаривать, ни тем более натягивать милую улыбку. Хотелось просто остаться наедине с самой собой, услышать собственные мысли и дать им наконец-то развернуться. Погода была удивительно тихой и ясной — предвестницей скорого снега. Воздух звенел свежестью, и казалось, что стоит только вдохнуть поглубже — и внутри зашуршат последние осенние листья, обрываемые ветром. Сухие кроны деревьев скрипели вдалеке, и в каждом порыве чувствовалась близкая перемена — зима уже стояла на пороге. Ловкими движениями я взобралась на черепичную крышу дома. Там меня ждал плед — теплый, чуть выцветший, но уже за пару дней по-своему родной. Даже, подумываю, ухватит его, когда будем уезжать. Его  оставили девочки во время нашего заезда сюда, и с тех пор он стал частью этого места.  У каждой из нас была своя точка уединения: маленький уголок, где можно было спрятаться даже от самых близких. Негласное правило звучало просто — если кто-то уже там, значит, тревожить не стоит. Лекси чаще всего пропадала в библиотеках: закапывалась в книги без картинок, с таким серьезным видом, будто там скрывались ответы на все вопросы мира. Она могла часами бормотать себе под нос, обсуждая с самой собой прочитанное. Астрея — ее полная противоположность. Она тянулась к земле, к живому. Стоило ей погрузиться в свои размышления, как руки сразу находили дело: перебирали землю в горшках, поправляли стебли цветов, высаживали новые ростки. Настоящая ботаничка. А мое место всегда было наверху — крыша, башня, холм, любая возвышенность. Здесь ветер перебирал мои волосы, касался кожи, щек, пальцев. Здесь дыхание становилось глубже, словно лёгкие наконец-то избавлялись от той воображаемой сырости и затхлости, которую я таскала в себе так долго. Может, это и была иллюзия, но разве имело значение? Высота всегда дарила мне чувство свободы. Взгляд не упирался в стены или ограждения — только горизонт, только бесконечный выход во все стороны. Ни клеток, ни барьеров. Лишь открытое небо. Я любила эти места. Однажды я спросила Лекси, что значит имя Ксинтия. — Хочешь знать значение своего имени? — она подняла взгляд от книги, устроившись на диване, и вопросительно посмотрела на меня. — Но зачем? Я не знала, что ответить. Просто стало интересно. — Любопытство, наверное, — пожала я плечами и опустилась рядом, мягко улыбнувшись. Слегка наклонилась к ней, положив голову на плечо. Повисла минута тишины. Александрия аккуратно закрыла книгу, оставив закладку между страниц, и, устроившись удобнее, заговорила тихо, почти шёпотом: — Это имя древнее городов. Древнее историй, которые рассказывают звёзды. — Вау, я, похоже, старушка, — рассмеялась я, и её уголки губ тоже дрогнули в улыбке. — Когда-то, на острове Делос, на горе Кинф, родилась богиня Артемида — охотница, хранительница Луны. С тех пор её называли Кинфия, или Ксинтия, — продолжала Лекси, проводя пальцем по колену, словно вырисовывая слова в воздухе. Я слушала, и её голос будто рисовал передо мной ночное небо. — Значит, твоё имя несёт в себе её свет. Ты — как Луна. Не солнце, которое ослепляет и требует поклонения, а та, что мягко освещает путь в темноте. Я хотела возразить. Всегда мечтала быть солнцем. Но солнцем была она — Александрия. С первой встречи всё в ней кричало о силе, тепле и защите. Она притягивала к себе, словно яркая звезда, и мы с Асти держались за этот свет, как за единственную опору. Вот такая была Александрия Саперави — и это лишь малая часть её. Я так погрузилась в мысли, что чуть не упустила продолжение: — Не все будут тебя понимать. Для кого-то ты останешься холодной, далёкой, таинственной. Но именно в этом и есть твоя сила. Ты не идёшь за толпой, ты ведёшь тех, кто осмелится довериться ночному свету. Её голос был мягок, убаюкивающий, сильнее любых сказок. — Твоё имя — напоминание: твой путь не небесный и не земной. Ты — на границе. Между светом и тьмой. Между тайной и откровением. — Лекси склонила голову и коснулась лбом моей виска. — Ты — Ксинтия. Рождённая под луной. Хранительница тайн. Независимая и вечная. Шёпот её слов остался во мне, словно ветер, коснувшийся волос. Я и не заметила, как по щеке скатилась холодная дорожка слезы. У меня не было сил стереть её. Все силы уходили на то, чтобы хранить тайну. А ведь в этом она и была права: я действительно была хранительницей тайн. И это была самая тяжёлая из всех моих нош. Я знала, на что иду. У меня никого не осталось, кроме Астреи и Александрии. Значит, выбора у меня тоже не было. Хотя, если честно, это и не выбор вовсе — это судьба. Судьба, в которой я не могла бы поменять ни секунды своего дыхания. Всё, что мне оставалось, — подняться и покорять время. А время — единственный настоящий ресурс. Либо сейчас, либо никогда. «Потом» не существует. С недавних пор я жила по этим правилам. Забирала у жизни всё, что она бросала мне в руки. Даже если оно не предназначалось для меня — я вырывала с корнями. Я такой человек. В чужой сказке мне редко выпадала роль принцессы, чаще — злодейки. Иногда приходится быть плохим героем, и кажется, именно так вышло с Акселем. Я понимаю: поступаю подло, мучаю его. Не обещаю ничего взамен его открытых чувств. А он достоин большего, чем просто близость. Но каждый раз снова и снова выбирает именно её, чтобы оставаться рядом. И каждый раз это ломает мне сердце. Даже сейчас, сидя на крыше, я вижу, как он выходит во двор вместе с придурком Деверо. Они о чём-то весело переговариваются, и Аксель, как всегда, подкидывает свои никому не смешные шутки. Но, чёрт, смеяться всё равно хочется. — Ксентя! — снизу доносится голос Деверо. Смотрю на него — и внутри поднимается волна тошноты. — Как поживает ваше светлейшество? — тянет он нарочито, коверкать моё имя у него стало привычкой. Он знает, что это бесит. — Максик, — отвечаю я с напускной нежностью и улыбкой. — Ты случайно не потерял где-то свою кость? А то пасть у тебя всё никак не закрывается. Придурок смеётся, и, конечно, показывает мне палец вверх. Я фыркнула и откинулась на холодный бетон крыши. Сверху всё видно иначе: люди снизу кажутся маленькими, их смех — приглушённым, их жизни — чужими. Иногда мне кажется, что и я сама такая же — маленькая и смешная, только сверху себя не увидишь. Аксель снова что-то сказал, и они оба разразились смехом. Он — чистый, заразительный, такой, что способен согреть даже самую ледяную ночь. И именно поэтому он опасен для меня. Потому что стоит мне позволить себе хотя бы на миг поверить, что этот смех может принадлежать мне, — и я рухну. Сгорит всё, что я так тщательно строила вокруг себя: стены, маски, эта броня, за которой я прячу собственное дыхание. Потому что я не уверена, готова ли признать правду: между нами это случилось. Быстро, остро, неотвратимо. Слишком взаимно, слишком по-настоящему. Так звучало обреченность ситуации. — Эй, милая! — орёт снизу Аксель, задрав голову так, что волосы его почти лезут в глаза. — Спустись уже, а то заморозишь свою шикарную задницу! — Вы отвратительны, — бросает Деверо с ледяной скукой в голосе, даже не пытаясь скрыть своего показного отвращения, хотя я знала ему глубоко плевать на все, в нем поднимался интерес только, когда рядом была моя Лекси. Я лениво провела взглядом по ним обоим. — Идите к чёрту, — сказала я, оставаясь на месте и прикрыв глаза, позволяя ветру играть с моими волосами. Мир словно замер. В этой секунде было что-то хрупкое и настоящее: холодное небо, шумное дыхание города где-то внизу, прикосновение ветра к коже. Будто время действительно остановилось… но оно всегда идёт дальше. Оно не прощает задержек. Я знала это лучше, чем кто-либо другой. Я знала: рано или поздно придётся подняться и идти — куда бы ни вёл этот неумолимый путь. И, может быть, именно ради таких мелочей я оставляла Акселя рядом. Его голос, его нелепые шутки, его неугомонная настырность… и то, что он никогда не скрывал своих чувств. Всё это — чтобы напоминало мне: я всё ещё жива. Опустив взгляд, я поняла, что они уже ушли. Думаю, и мне пора — засиделась я тут. Через окно пробралась в нашу комнату — пусто. Пришлось идти на поиски двух неугомонных носительниц половых признаков женского типа. Ха! Смешно… Боже, я и мой идиотский юмор. Меня в детстве явно роняли. Минут через пятнадцать наконец нашла их в библиотеке. Ну конечно… где же ещё? Сидят, шепчутся о чём-то с серьёзными лицами. И мне это сразу не понравилось. — У вас тут заговор? — спросила я на подходе, даже не обратив внимания на их напряжённый вид. — Если да, я даже знаю, против кого его можно устроить. Недавно видела Деве— Договорить не успела: с двух сторон вцепились в локти, усадили рядом, наклонили к столу. — Кси, свинка, помолчи, — прошипела Астрея. Ну подумаешь, хрюкаю во сне. Прицепились же… — Сколько повторяла, сама ты свинья! — рявкнула я, толкнув её под рёбра. Завязалась мини-драка. — Эй, прекратили! — вскинулась Лекси. Вскочила, схватила нас обеих за уши. — Тишину поймали. Так, Ксинтия, где ты была? Мы тебя обыскались. — Я была на крыше, — только и сказала я. Они переглянулись. Знали: если я выбираюсь на крышу, значит, что-то произошло. — Всё нормально? — осторожно спросила Асти. — Это Аксель? — добавила Лекси. — Девчат, ну чего вы… Всё хорошо. Подумаешь, опять вынесли мозг после крышесносного секса, — сделала вид, что всё в порядке, но по их лицам было видно — не купились. — Правда, скажу, если что-то будет не так. И, чтобы отвлечь их, я вскинула бровями: — Тем более, Лекс, ты до сих пор не призналась, что у тебя с Деверо? Астрея в такт энергично закивала. Александрия зависла, потом будто «перезагрузилась» и уставилась куда-то в пространство. — Вообще-то, мы тут не для этого, — уклончиво произнесла она. — Для этого всегда есть время, — не отставала я, прикусывая губу. — Да, в принципе, ничего… — нехотя ответила она. — От него волнами исходит агрессия. Сказала — и замолчала. Явно что-то утаила. Ну да ладно… у каждого свои секреты. Я мягко улыбнулась и накрыла её руку ладонью. — Знаешь, Лекс… скажу только один раз. Она нахмурилась, посмотрела то на меня, то на Астрею, которая тоже странно меня разглядывала. Я вздохнула. — Глаза никогда не врут. Как бы ты ни отрицала, правда всё равно выйдет наружу. И помогут именно глаза. — Ты же умная, Александрия. Помнишь, я всегда задавала тебе один вопрос? — Помню. — Как определить, что человек влюблён? — Просто, — тихо сказала она. — Влюблённый действует против собственных интересов. — Правильно. — Стоп. Ты утверждаешь, что Максимильян влюблён в нашу Александрию? — подала голос Астрея. Я рассмеялась и покачала головой. — Не сейчас, — уклончиво бросила я. — Ну ладно… Тогда кто-нибудь объяснит, что это за сбор? — я перевела тему в более безопасное русло и уставилась на них обеих. Лекси не сразу ответила. Она потянулась к книге, медленно захлопнула её, будто пыталась выиграть время. — Мы обсуждали кое-что важное, Кси, — наконец сказала она. — И тебе это тоже придётся знать. Я изобразила удивление: — О, так у нас реально заговор? А я-то думала, это просто девчачьи секретики уровня "кто первый влюбился в мудака". Астрея закатила глаза, но улыбку не скрыла. — Если бы всё было так просто… — Ага, — вставила Лекси, — слишком просто, чтобы быть правдой. Они переглянулись. У меня внутри неприятно кольнуло: вот оно, это ощущение, когда двое что-то знают, а ты — нет. — Вы меня пугаете, — сказала я, стараясь сделать голос лёгким, но вышло напряжённо. — Ладно, выкладывайте. Астрея прикусила губу, наклонилась ближе. — Лекси… — Астрея произнесла почти шёпотом, — написала в своём дневнике… бессознательно… что все ответы в зоне 0. Меня невольно дернуло в сторону. — Ты чего? — Лекси резко обернулась. — Ничего… просто судорога после крыши, — я пожаловала плечами, сжимая юбку под столом, словно это могло удержать меня от падения. Я взглянула на Александрию. — Значит, это не ты написала? — спросила я. — Оно… само написалось, — она пожала плечами и начала ходить туда-сюда по комнате, словно пыталась найти в движении ответ на вопрос, который висел в воздухе. — Я… я не знаю, — начала она, наконец остановившись, — я просто отвлеклась, когда мы шли на поляну тренироваться. Села возле дерева, слушала разговор близнецов с Акселем… что-то про его родителей… а потом подошла Сэм и показала на надпись. Лекси глубоко вздохнула и устремила взгляд на полку, словно там можно было найти доказательство того, что она невиновна. — Клянусь… я её не писала. — Ладно, — сказала я, отводя глаза, — это ещё интригующе, чем всё остальное, что у нас есть. — Именно поэтому мы здесь и сидим, — добавила Астрея, протягивая мне стопку документов Картера. — Пытаемся хоть что-то понять. С каждым её словом голова начинала раскалываться всё сильнее, будто сам смысл этих бумаг тянул меня на дно. — Я думала, что это может быть связано… Точнее, я уверена: это связано с нашей потерей памяти, — она снова водила пальцем по коленке, будто пытаясь пробудить старые воспоминания. — Как будто та я, которая помнит, пытается помочь нынешней мне. После того случая я пыталась ещё раз — вернуться на то место, найти хоть какие-то зацепки, или просто абстрагироваться на чем-то знакомом. Но это не дало ничего. Полностью. Я слушала, но в голове гудели помехи, как радио без антенны. И на самых задворках сознания шептал мерзкий голос: «Слишком рано… Риск… Риск… Риск…» — Ксинтия? — голос вырвал меня из транса. Я подняла взгляд, и в мою сторону смотрели её глаза. — Прости… — слова застревали в горле. — Всё это… слишком шокирующее. Я кивнула самой себе, вытирая потные ладони об юбку. — В общем, у нас куча несостыковок, — подвела итог Астрея, опустив голову на стол. — Нам нужно попасть в Зону-0, — добавила Александрия, и её слова ударили по комнате, как гром. — Что?! — её взгляд стиснул нас с Асти в оцепенении. — Подожди, Лекс, — начала Астрея. — Есть слишком много факторов, которые нас ограничивают. Я кивнула и добавила сама: — Во-первых, без Академии нам туда вход воспрещён. Во-вторых, мы даже не знаем, что там происходит. В-третьих, это самая опасная зона — ты это знаешь как никто другой. — Я посмотрела на неё. Столько слов, а правды нет. Браво, Кси, подумала я и продолжила: — В-четвёртых, всё, что мы нашли, не даёт полноценной картины. Александрия молчала, глядя в потолок, пока её голос сам не прорвался наружу: — Я начала замечать это примерно год назад. Как только начала искать информацию о катастрофе 2100: кто был замешан, что произошло, кто был ключевой фигурой, а кто пешкой. — С каждым её словом во мне поднималась тошнота, рот наполнялся вязким вкусом сытхлости и горелой плоти. — В книгах, которые я брала, появлялись вырезки, страницы с засекреченной информацией. Если раньше я не понимала, что это за чертовщина, то теперь знаю. — Она замолчала. Мы с Асти сидели неподвижно. — Есть другая сторона, — продолжила Александрия тихо, но с напряжением в голосе. — Она явно хочет, чтобы я что-то вспомнила. Она ведёт меня туда, где всё началось. И это, чёрт возьми, точно Зона-0. Начало катастрофы. — Она выдохнула, словно сбросила тяжёлый груз, и на мгновение тишина в комнате стала ощутимо осязаемой. Комната была погружена в сумерки: слабый свет от лампы на столе бросал длинные тени, стены были покрыты пятнами сырости. Запах старой бумаги и подгорелой пищи висел в воздухе, смешиваясь с металлическим привкусом паники. Я ощущала, как в груди сжимается что-то твердое, будто сама реальность сжималась вокруг нас. — Я это понимаю, Лекс, правда понимаю, — мой голос был ровен, но в нём слышался стальной оттенок. — Но я не готова рисковать вами. Я склонила голову, чтобы они не увидели мой лихорадочный взгляд. — Так что прошу: давай притормозим с Зоной-0, хорошо? Я посмотрела на неё жалобным взглядом. — Кси… — начала Астрея, но я перебила. — Обещай, ладно? — давила я до последнего. — Скажи ей, Астрея. — Я пошла с козырей, не оставляя им пространства для сомнений. — Это действительно нецелесообразно, Лекс, — уверенно ответила та. — Я понимаю, как ты хочешь найти ответы, и мы тоже их хотим. Не подумай, что мы боимся или что-то в этом роде, но давайте сначала узнаем больше. Тем более сегодня приезжает Штольц, а потом мы в любом случае вернёмся в город. Я снова взяла инициативу в свои руки. — А там уже будем действовать по схеме: гончие — убийства — информация, — сказала я тихо. — Да, многие могут погибнуть в процессе. Это ужасно. Но если нам удастся вытащить первопричину — списки, имена, координаты входов — мы сможем остановить больше боли в будущем. Главное для меня — выживание вас двоих. Я могу принимать на себя риск, если вы останетесь в тылу. В библиотеке повисла тяжёлая пауза. Свет лампы выхватывал лица, и каждый видел в отражении последствия этого плана: моральные компромиссы, долгосрочные опасности и шанс на крупицы правды. — Обещай, — прошептала я снова, мягче, но с железным намерением. Это было не требование — это было условие: без обещания я не пошла бы дальше. — Обещаю, — ответила Александрия. И как только я услышала то, что хотела, внутри меня стало значительно спокойнее. — А чего такие серьёзные? — голос ворвался в комнату, как холодный порыв ветра. В проёме стояла Саманта, развалившись на косяке двери: высокий силуэт в потёртом кожаном плаще, руки беспечно свисали вдоль туловища. По глазам сразу видно: человек надёжный, способный подставить плечо. Мой взгляд невольно задержался на кобурных ремнях — по обеим сторонам бедер болтались револьверы, у пояса — маленький боевой нож. На щеке, чуть ниже скулы, бросалась в глаза татуировка — латинская «IX». Астрея откашлялась, кончиком пальцев поправляя выбившиеся пряди волос. Она встала чуть напряжённо, но словами выдала привычную лёгкую невозмутимость: — Ничего, просто обсуждаем, сколько раз Ксинтия облажалась, — проговорила она так, будто это был тривиальный расчёт в игре, и, подмигнув мне. В голове мелькнула едва скрытая мысль: «Вот сучка». Я встала со стула, решив сыграть роль ироничного обвинителя, и ухмыльнулась: — Да, я снова обидела вашего мальчика, сожалею. Саманта рассмеялась, коротко и по-военному, и вопрос её прозвучал уже без тени сомнения: — Акселя? Чтоб его обидеть, нужно будет бомбу скинуть на его дом. — Он что, и правда настолько розовый? — усмехнулась Лекси, проходя мимо. Мы автоматически двинулись следом, будто её движение задало ритм всей группе. — Ну, в каком-то смысле он и правда дурачок, — бросила Сэм, скосив на меня взгляд. Я лишь вопросительно поднял бровь в её сторону, ожидая пояснений. — Не повезло ему, — вздохнула Лекси, и в её голосе впервые прозвучала не насмешка, а почти жалость. — С такой наивностью по жизни будет тяжело. — Согласна, — обречённо кивнула Сэм. — Прикрываю ему задницу, как могу. Они переглянулись и почти синхронно усмехнулись — в их голосах, в этом коротком обмене репликами, вдруг прорезался какой-то общий тон, будто нашёлся у них невидимый внутренний резонанс. Спустя пару часов можно было наконец выдохнуть. Последние мгновения в этом, считай, захолустье… хотя нет, так говорить несправедливо. Мне здесь и правда понравилось. В этом месте было что-то от безопасного уголка, нетронутого суетой. Оно позволяло просто жить моментом: наслаждаться атмосферой, знакомиться с новыми людьми, узнавать их ближе. Но у любого уюта есть срок — всё когда-нибудь заканчивается. Поэтому сейчас хотелось лишь одного: провести оставшееся время как можно лучше. Мы разбились на небольшие группы. Группа А — Никола, Дарси и Астрея — вызвались заняться готовкой. Пожалуй, это был единственный правильный выбор: оказалось, что только они умели готовить так, чтобы еда не превращалась в чёрное угольное недоразумение. Шансы остаться в живых заметно росли, если держать подальше от кухни Сэм, которая сама призналась, что её блюда лучше сразу хоронить. Группа Б — Даррен, Сэм и я — занялись подготовкой места: расставляли, где только можно, всё, на чём можно было бы сидеть. Самой неожиданной оказалась Группа В: Лекси, Деверо и Аксель почему-то вызвались отвечать за костёр.  А профессор, разумеется, заняла самую выгодную позицию. Она устроилась чуть в стороне, с телефоном в руке: нужно было созвониться с директором и согласовать какие-то документы насчёт нового профессора по каким-то  психолитическим даром. И всё это вместе складывалось в какой-то неожиданный, почти домашний вечер: каждый при деле, вокруг лёгкая суета, а в воздухе витало чувство, что, может быть, именно это и есть то самое «безопасное место». Даррен тащил кресло, скрипя зубами, и ворчал: — Ты уверена, что он должен стоять именно здесь? — Абсолютно, — с самым серьёзным видом ответила Сэм, подперев подбородок рукой и делая вид, что обдумывает архитектурный проект. — Видишь? Если поставить сюда, у нас будет идеальная линия обзора на… пустоту. Я рассмеялась и покачала головой: — Ладно, генерал, пусть будет так. Даррен тяжело вздохнул, но оставил кресло на месте. Тем временем с другой стороны доносились характерные звуки — треск веток и не очень уверенные команды. Лекси уже начинала закипать, глядя на то, как Аксель безуспешно ковыряется с факелом и зажигалкой. — Ты держишь его неправильно, — процедила она сквозь зубы. — Серьёзно? — Аксель закатил глаза. — Нас тут трое, и никто не умеет развести, мать его, костёр? — Если ты такая умная, — съязвил Деверо, с ленивой ухмылкой, — может, твой интеллект сам зажжёт огонь? — Отличная идея. Давай сунем факел тебе в задницу, посмотрим, загоришься ли, — Лекси прищурилась. Они сцепились, как обычно, перебивая друг друга, и казалось, что искры могли вспыхнуть прямо между ними без всякой зажигалки. — Э-эй… — попытался вставить слово Аксель, дёргая Деверо за плечо. — Ребята… Но его проигнорировали. — БЛЯТЬ, РЕБЯТА, МЫ ГОРИМ! Все замерли. — Чего? — синхронно повернулись к нему. — Я дерево поджёг! — выкрикнул он и сиганул обратно в дом. — Да чтоб тебя, Аксель! — Лекси в отчаянии схватилась за свои кудри. — Ты должен был за ним следить! — ткнула пальцем в Деверо. — Я?! — возмутился тот. — Это ты тут строишь из себя грёбаного лидера! Кошмар продолжался до тех пор, пока Аксель не вылетел обратно на улицу, сбив на ходу дверцу. Ветер ворвался следом, и костёр чудом задохнулся. На несколько секунд повисла тишина. Все переглянулись. И стало ясно: идея собрать их в одну команду была самой тупой затеей на свете. Раздался смех — сначала нервный, потом уже громкий и заразительный. Мы катались на траве, сгибаясь пополам, даже профессор, не отрываясь от своего телефона, хмыкнула. Какая ирония — как быстро тихие минуты, которых ты ждал, превращаются в ад. Всё было спокойно. Всё по-настоящему было спокойно. Что мы знаем о времени? Оно ли нам подвластно, или мы — его рабская тень? В такие минуты я почти верю, что оно неизменно. Что как бы ты ни пытался бежать, всё равно придёт то, от чего убегаешь. Придёт и разорвёт. Мягкий свет костра — живой, тёплый, обманчивый. Сумерки уже пролились по земле, а луна, вырвавшись на небосвод, сияла как хищный хребет, что готовится сомкнуть пасть. Шутливые реплики, звон бутылок, божественные пальцы Акселя, скользящие по струнам, как по коже — слишком интимно, слишком опасно. Его песня рождала во мне дух свободы и жажду приключений, а вместе с тем дрожь, такую же тягучую, как страх перед бездной. Его голос на миг стирал все переживания, пока мир не погрузила в себя тьма. Но как уловить момент, когда время ускользает? Я не нахожу ответа. Кажется, он прост — он вплетён в нас самих, как когти, вонзившиеся в плоть, и рвущие до последней капли крови. Сначала это был лёгкий, почти знакомый звук — щёлчки механизмов Александрии. Я привыкла к ним так же, как к биению сердца. Неотъемлемая часть её, неотъемлемая часть нас. А потом... запах. Горелая кожа. Жжёное железо. Удар в нос, такой резкий, что я едва не закашлялась. Сначала решила: очередная галлюцинация, я ведь не раз теряла связь с реальностью. Но взгляд сам скользил по лицам. Даррен замер, глядя в темноту во все глаза. Дарси задержала дыхание, словно боялась, что её услышат. Никола инстинктивно рванула к поясу, и в следующее мгновение уже стояла, пятясь назад. Аксель, сидевший рядом со мной, напрягся всем телом, его плечо стало каменным, он заслонял меня от вида, что скрывала ночь. Его губы что-то шептали, но я не разобрала слов — слишком сухо во рту, слишком громко билось сердце. Александрия сидела ближе к нашему импровизированному столу, настороженно вглядываясь в самую гущу тьмы, её механическая рука нервно перебирала воздух. Я почти сорвалась, готовая рвануть к ней, но тогда заметила тень. Деверо. Он возвышалась на две головы над Александрией. Его движение было выверено, с ледяной точностью, будто он сам не до конца понимал, что делает. — Это, блядь, что за чертовщина?.. — Сэм, вернувшаяся с ящиком бутылок, застыла в ступоре, точно так же, как мы. — Никому не двигаться, — рявкнула профессор Штольц. — Увижу хоть одно движение, кадеты, — её голос сорвался на зловещий шип, — сама лично сверну шею. Она двинулась вперёд, всё ближе к чёрной точке, куда были прикованы наши взгляды. Я застыла, будто вросла в землю. Сил не осталось — хотелось провалиться в пустоту, исчезнуть, раствориться в темноте. Штольц так и замерла на полпути, а тьма уже полностью развернулась к нам, шаг за шагом занимая пространство. Каждое её движение отдавалось гулом в голове, тяжёлым, вязким, будто время растянулось. Её движения  были болезненно-медленными, будто она наслаждалась собственной поступью. Жёлтые глаза — живые, обжигающие — отслеживали каждый микрожест. Как хищник, играющий с добычей. Голова этой твари чуть наклонялась, будто ловила треск в пальцах Александрии, нервно сжимающихся в кулак. Я смотрела — и с каждой секундой всё сильнее хотела свернуть себе шею, лишь бы не помнить это никогда. Лицо существа — наполовину обугленная маска плоти, наполовину механический осколок, блестящий в отблесках костра. Его тело — вытянутое, суставы вывернуты, пальцы неестественно длинные, кожа слазит клочьями, будто рваная перчатка. Оно шло, медленно переставляя ноги, качаясь, не замечая ни профессора с пистолетом, ни нас. Только цель. — Не смотрите! — хрипло крикнула профессор и трижды выстрелила. Пули вошли в голову, но вместо крови послышался влажный хлюп. Тварь качнулась, но даже не моргнула. Она подняла руку и ударом, словно отмахнувшись от мухи, отбросила профессора к дереву. Звук удара — хруст костей. Тишина. Дарси сорвалась на тонкий, истеричный всхлип, и тут же закрыла рот ладонью. Поздно. Тварь дёрнулась, будто учуяла запах её страха. Трррррреск. Треск. Треск. Этот звук раскалывал мне череп. Я согнулась пополам, сжимая голову так, что ещё миг — и череп лопнет. Голос внутри усиливался, чем ближе подходила тварь, тем яснее он звучал: Ведь тебя нет. Тебя нет. Тебя нет здесь. Тебя нет. Нет. Нет. Я ощутила тело Акселя рядом. В панике схватила его за плечо и дёрнула назад. Его корпус качнулся, но удержался на ногах. Тварь приближалась. И вдруг… улыбнулась. Губы растянулись, кожа треснула, обнажая дёсны и оголённые зубы, почерневшие, как обугленные спицы. Я смотрела в её глаза и чувствовала только одно — вину. Александрия шагнула первой. Её механическая рука с визгом сжалась; суставы треснули от напряжения. — Стоять… — выдохнула она. Деверо шагнул вперёд, но застыл — он знал, что остановить её невозможно. По его шее скатилась тонкая струйка пота, а глаза были пусты, как у человека, который просчитал все варианты. Тварь не спешила. Она смотрела прямо на меня, губы её кривились в издевательской усмешке. — Ты следующая… — каждое слово скрежетало, будто её гортань рвал металл. — Не в этой жизни… — прошипела Александрия. Она сорвалась с места, мгновенно ускоряясь, поймав на лету кухонный нож, который ей метнула Астрея. Маневрируя между скамьями, двигалась, как хищник. Деверо рванул следом, но было поздно. Механизмы в её руке визжали, щёлкали на пределе. Сталь ножа блеснула и с силой вонзилась в шею твари. Раздался звук… не боли. Не плоти. Звук рвущегося, плавящегося мяса. Лезвие застряло. Александрия дёрнула его — и не смогла. Сталь плавилась внутри, как свеча. — Ты меня что, не услышал… — прорычала она, отталкивая меня, хватаясь за голову твари и, скрежеща зубами, потащила её к огню. Оно не сопротивлялось — только смотрело. Улыбалось. Когда её железная рука вдавила череп в костёр, воздух наполнился смрадом. Запах жира, горящей кожи и сладкой вони плавящегося мяса ударил в лёгкие так резко, что я закашлялась, задыхаясь. Слышно было, как пузырится плоть, трещит кость, как металл в её руке перегревается и визжит. — Ни. В этой. Жизни. — каждое слово она выдавливала вместе с толчком, всё глубже вжимая морду в пламя. Крик так и не сорвался. Тварь замерла, огонь лизнул её глаза, и они лопнули с влажным треском. Никто не двинулся. Только Деверо. Он обхватил Александрию за талию, приподнял, увёл прочь, даже когда её рука, раскалённая добела, едва не жгла кожу. Она тяжело дышала, захлёбываясь воздухом. В тишине слышалось только её дыхание. И сияние её глаз. Александрия вырвалась резким движением, но он перехватил её за плечи, заставив встретиться взглядом. На секунду весь мир исчез. Ни костра, ни вони сгоревшей плоти, ни хрипов остальных. Только он и она. — Ты… — его голос дрогнул, будто он сам удивился этой слабости. — Ты бы сожгла себя вместе с ним. Она дышала тяжело, рывками, грудь ходила ходуном. Глаза ещё горели — огонь в них был страшнее костра. — Лучше так, чем дать ему дотронуться… — выдавила сквозь зубы. Деверо приблизился ближе, так, что её дыхание било в его лицо, горячее, прерывистое. Его пальцы вжимались в её плечи, будто он пытался удержать её не только телом, но и внутри — на грани, где можно сорваться в безумие. — Ну, я знаю, как минимум один человек говорил, что вечер закончится поножовщиной, — пробормотал Аксель, пытаясь разрядить воздух. — Заткнись… — сорвалось с моих губ.