Часть 11

Александрия  "Мы существуем ради будущего, во имя порядка и процветания. Наш долг – защищать общество, очищать его от хаоса и зла. Вступай в наши ряды — стань частью силы, что меняет мир. Помоги нам построить новое завтра, где справедливость будет законом, а единство — нашей непоколебимой силой." Директор Алистер, 2104 год Спустя неделю мы оказались на ковре у директора. За эту неделю произошло многое, и начать стоит с того, что после того инцидента Дарси понадобилась помощь психолога. Как оказалось, её психологическое здоровье изначально не было стабильным, и остаётся загадкой, почему руководство закрывало на это глаза. Я подозреваю, что всё дело было в её брате: его показатели всегда были выше сестры, но после того случая в том доме, даже это их не спасло. Они оба были исключены.  Сурово? Да, возможно. Но если при непредвиденных обстоятельствах она впадала в истерическое состояние, то все мы автоматически оказывались на пороге скорой кончины. Как только профессор пришла в сознание, она немедленно связалась с управляющими. Вслед за этим, в срочном академическом порядке, к руинам дома подъехали три массивные бронированные машины. Это были не обычные внедорожники, а настоящие крепости на колесах: угольно-черные, с тонированными пуленепробиваемыми стеклами, толстенными металлическими пластинами, покрывающими каждый дюйм корпуса, и усиленными бамперами, способными протаранить стену. Они издавали низкий гул, похожий на рык, а их фары, несмотря на утренний свет, горели яркими, пронзительными лучами. Из первой машины выскочили несколько мужчин и женщин в серой униформе, их лица были непроницаемы, а движения отточены. Они быстро развернули какое-то сложное оборудование, напоминающее гидравлический подъемник, и направили его к тому месту, где покоилась тварь. Его скрюченное тело было покрыто язвами, а конечности неестественно вывернуты после схватки. Грузили его с предельной осторожностью, но без капли жалости. Рабочие, одетые в защитные костюмы, обмотали его толстыми цепями и тросами, затем с помощью манипулятора медленно, миллиметр за миллиметром, подняли и запихнули в специально оборудованный, герметичный отсек одной из машин. Воздух вокруг наполнился едким запахом чего-то гниющего и железа, который едва сдерживала вентиляционная система. Существо издало глухой, сдавленный хрип, когда его запирали, звук, который заставил меня содрогнуться. Затем машина с тварью внутри уехала в неизвестном направлении, её массивные колеса оставляли глубокие следы на земле. В другой машине увозили профессора. Её состояние было куда тяжелее, чем казалось.У неё было два открытых перелома в верхних частях рук – кости торчали под неестественным углом, а кожа вокруг была разорвана. Еще один фактор того, насколько сильной была ударная волна.  Один из переломов ребер, как мы узнали позже, был настолько сильным, что повредил легкое, вызывая каждый вздох острой болью. И, конечно, сотрясение мозга, от которого её лицо было бледным, а глаза – мутными, хотя она уже пришла в сознание. Истина была сурова, как и сама женщина: она не плакала и не стонала, лишь крепко сжимала челюсти, её взгляд был полон упрямой решимости, даже когда её осторожно укладывали на носилки. В третью машину сели уже мы. Нам никто ничего не объяснил, каждый в тишине варился в своих мыслях и ждал, когда они нас «разорвут». Даррен всячески пытался успокоить Дарси, пока та, в истерическом счёте, не измотала себя и не потеряла сознание. Спасибо ей и на этом, голова от её всхлипов болела ещё больше. Никола просто сидела и залипала в одну точку, периодически цепляясь за свой пояс, когда машина подскакивала на неровностях дороги. Сэм, пыталась добиться от Мераков какой-то реакции или объяснений, но это было так же бесполезно, как пытаться пробить бетонную плиту – никакого результата. Я же невольно следила за Ксинтией и Акселем. Они сидели так близко, что напоминали неразлучников. Он что-то шептал ей на ухо, мягко проводя ладонью по её волосам. Но тревожило меня не это. Почему именно она? Почему та тварь выбрала именно её? Мысль вонзилась в виски и усилила боль. Со стороны казалось, что Ксинтия что-то знает. Её взгляд, когда она смотрела на это нечто… там было нечто большее, чем страх. Связь. Будто она знала, что перед ней, будто видела это существо не один раз. Наши глаза встретились. И на каком-то подсознательном уровне мне стало страшно и больно одновременно. Что, если эта девчонка действительно знает больше, чем говорит, но молчит от глупости или страха? И теперь страдает одна. Поёрзав на своём месте, я наконец-то обратила внимание на собственное положение. Меня зажало между Деверо и Астреей. Асти, обычно взволнованная и энергичная, теперь была на удивление тихой. Она постоянно сжимала мою руку, её пальцы были холодными и влажными, и казалось, что она о чём-то усиленно думает, её взгляд был направлен в пустоту.  Деверо же был совершенно другой историей. От него буквально веяло какой-то агрессией, и я чувствовала, как он начинает раздражаться от непонятности происходящего. Его брови были нахмурены, а челюсти плотно сжаты. Руки, скрещенные на груди, были напряжены, а чёрная футболка стала серой от пыли и дыма, висевших в воздухе после того случая. Я провела взглядом по его рукам, цепляясь за узор татуировок, напоминающих ветки роз, и заметила в некоторых местах свежие покраснения, похожие на ожоги или глубокие царапины. Тут же, поморщившись, я поняла, откуда у него эти отметины – всё это было виной я и мой вспыльчивый характер. Неважно, что нас связывало, я не хотела ни в малейшей степени, чтобы мои действия причиняли ему дискомфорт, это вызывало чувство неправильности. Толкнув его бедром, я привлекла его внимание. В ответ я удостоилась его взгляда, полного немого вопроса: «Что тебе нужно?». Извиняюще я скосила глаза на его руки. Он лишь проследил за моим взглядом, затем тяжело выдохнул и без слов толкнул моё бедро в ответ, как бы говоря: «Всё в порядке, не заморачивайся». Это был его способ показать, что он заметил, но не придал значения, хотя я знала, что это не так. Воздух между нами был наэлектризован невысказанными словами и тем напряжением, что витало в машине. Я чувствовала его скрытое беспокойство, замаскированное под привычную угрюмость. Моя собственная рука непроизвольно потянулась к его локтю, желая как-то успокоить, но я одернула себя, прежде чем прикосновение стало слишком очевидным. Вместо этого я просто прислонилась к нему чуть ближе, и он не отстранился. Это было небольшое, почти незаметное взаимодействие, но в той давящей тишине оно значило многое. Погружаясь в отголоски прошлого, я обнаруживаю, что уход из того места стал катализатором глубоких саморефлексий. Я задаюсь вопросом: была ли моя реакция лишь проявлением беспощадной твёрдости, или же в ней таился импульсивный, излишний порыв? Однако эти сомнения заглушаются волнами всеобъемлющего, невыносимого страха, что дрейфует внутри меня. Созерцание той сущности, воплощавшей самое невозможное, медленно, шаткой походкой приближающейся к моему близкому человеку, и её зловещее обещание, что он станет следующим, словно активировало некий внутренний механизм. Все последующие действия были продиктованы инстинктом самосохранения, дилеммой "либо ты, либо вас". И прежде чем позволить себе впасть в истерию, подобно Дарси, я избрала единственно логичный исход — вырвать зарождающуюся угрозу с корнем. Возможно, это решение пропитано жестокостью, но пока я дышу и моё сердце бьётся, я никому не позволю умереть рядом со мной. Однако это чувство, кажется, причиняет чертовски сильную боль, словно каждая клетка души сопротивляется этому выбору. Недавно меня посетило тревожное ощущение, что моя жизнь лишена подлинности, что окружающая реальность — лишь иллюзия. Исчезают государства с их непостижимыми схемами разделения, гончие, созданные для уничтожения неугодных, — всё растворяется в небытии. Кажется, будто всё происходящее — это неведомый никому театр, где мы все лишь актёры. Мне порой становится так страшно, когда осознаёшь, что едва помнишь и половину своей жизни, барахтаешься в попытке выжить, но в конечном итоге всё равно тонешь, так и не сделав спасительного глотка воздуха. И что, если сейчас, сидя в этой машине с этими людьми, трясясь на каждой микро-кочке, я еду в неизвестность? Что, если я застряла в лабиринтах собственного сознания, и сон, в котором я тонула, был на самом деле моей истинной реальностью? Что, если всё это лишь обман, искусно сотканный моим разумом? …. ….      ….. ….    …. Я устала….. … …    …. — Лекси! — Голос, словно эхо из небытия, настойчиво теребит меня за рукав кофты. Но я, кажется, поглощена самой бездонной тьмой, блуждая в лабиринтах собственного сознания. Какая ирония – тавтология моей внутренней пустоты.  — Александрия, мать твою! — Теперь голос обретает чёткие очертания, пронзая пелену моего забытья. Раздражение звенит в каждом слове, когда чья-то рука настойчиво трясёт меня за плечо. Медленно поднимаю взгляд, натыкаясь на бездну глубоких голубых глаз Астреи.  — Я тут… я тут, — выдыхаю медленно, стараясь собрать осколки сознания, не допуская, чтобы хрупкое равновесие внутри меня рухнуло в пропасть истерики.  — Ты, чёрт возьми, не тут! — восклицает она, взметая свои изящные, фарфоровые руки. Каждое её движение, подобно взмаху крыла мотылька, усиливает моё и без того подвешенное состояние, грозя обрушить меня в бездну. Единственное, что мне удаётся — это схватить эти неугомонные руки, приковать их к низу, ограничивая её экспрессивные порывы. — Так, Астрея, если будешь такой подвижной, меня вырвет, — для пущей убедительности я изображаю рвотный позыв, и её лицо искажается гримасой отвращения.  — Фу-у-у, ты же знаешь, как это противно! — Она отскакивает от меня на два шага, прикрывая рот ладошкой. Я лишь усмехаюсь, поднимаясь с сиденья и наконец-то потягиваясь, позволяя телу сбросить напряжение. Оглядываю пространство вокруг: в машине остались только мы вдвоём, и эта бронированная крепость замерла.   — Где все? — вопрос вырывается сам собой. Выходя, я понимаю, что нас привезли в академию, и невольно морщусь. Что ж, это лучше, чем ничего.    — Если бы ты не отключилась, — Астрея выходит следом, вставая рядом. — Если бы ты не отключилась, то знала бы, что мы давно приехали. Минут пять не могла до тебя достучаться. О чём ты думала? — спрашивает она, шурша листьями под своими ботинками, то и дело перекатываясь взад-вперёд, словно маятник её собственного нетерпения.  — Не знаю, — безразлично пожимаю плечами, осматривая площадку, где, по всей видимости, сейчас перерыв у кадетов академии. Давно я не видела такого скопления людей. Наверное, ещё под конец первого курса мы с девочками решили снимать отдельное жильё. Да, выходило затратно, но жить в общежитии с кучей народу и комендантами было не так просто, особенно когда появлялись задания, а эти стервятники со значками кружили по коридорам. Единогласное решение было — снять для себя отдельный кусок пространства. — Я подумала, что всё происходящее — это вымысел или чья-то иллюзия, — окинув взглядом массивные двери, в которые при любом раскладе придётся войти, и людей, что смотрели на нас как на диковинных зверьков, я перевела взгляд на Астрею, встречая её настороженный взгляд, и указательным пальцем постучала по виску.  — Как ты думаешь, может быть, я умерла? — Повернувшись спиной к академии, я раскинула руки в стороны, словно обнимая свои мыслительные процессы. — И это всё неправда. В таком случае, мой мозг подсознательно пытается заполнить пустоты моей памяти, закрывая дыры, вынуждая меня вникать в новый мир, при этом сохраняя здравомыслие, стирая большую часть моей памяти, времени, людей, истории, чтобы всё, что было, есть и будет, покатилось в пыль. — Переведя дыхание, я посмотрела на чистое небо, где не было ни одной птицы и облака. Из моего рта вырвался смех, кажется, он был истеричным.  — Ты сумасшедшая, милая, — таков был её вердикт. Больше ничего не сказав, она прошла мимо меня, заходя на территорию академии. Её волосы переливались, отдавая иссиня-чёрным цветом, словно струящийся лёд. Ледяная принцесса. Вот какое было прозвище Астреи Зандукели. — Возможно… — пробормотала я, когда отлаженный механизм внутри моей руки выпустил тонкую струйку пара, а пальцы, словно очнувшись от оцепенения, вздрогнули, возвращаясь к жизни. На мгновение мир замер, сжимаясь до ощущения этой механики, этих живых, но искусственных связей. Сделав глубокий вдох, я шагнула навстречу Академии Норд, чей силуэт с высоты птичьего полета напоминал древнюю латинскую букву Н. Два ее величественных, массивных крыла, выполненные в стиле, будто выхваченном из восемнадцатого века, не просто не вписывались в этот мир, они кричали о своей чужеродности, о неправильности, о том, что были здесь не к месту, как и все вокруг. Соединенные длинным, почти интимным переходом, они поглощали меня все глубже в свои владения. Взгляды, скользящие по мне, были полны недоумения. Я пробежалась глазами по своему отражению: запятнанные, местами протертые штаны, кофта, что сидела как вторая кожа, а сверху – потрёпанная кожаная куртка. Усмехнувшись этой картине, я подняла подбородок. Пересекая порог здания, я метала колкие, ухмыляющиеся взгляды на каждого, кто смел задержать взгляд дольше дозволенного. Клоуны. — Ты, должно быть, Александрия Саперави? — едва я ступила в холл, как передо мной возник парень. Мой взгляд моментально зацепился за его волосы – первый снег, ослепительно белый, чистый, невинный. — А ты… кто? — медленно, почти гипнотически произнесла я, осматривая его, словно диковинного зверька. Я знала разрушительную силу своего взгляда, но, казалось, его это ничуть не потревожило. — Я Лоуренс, — он улыбнулся, не отрывая взгляда от моих глаз. Я моментально напряглась. — Лоуренс Лам Блю, новый комендант крыла общежития для третьекурсников. — Он повернулся, протягивая мне руку и указывая на лестницу. Проигнорировав его жест, я задала свой вопрос: — Где моя команда? — В холле остались только мы вдвоем. Казалось, даже тени зашевелились, сгущаясь и сужая пространство. Глаза Лоуренса были одновременно ясными и невероятно уверенными. Он подошел ближе, и хотя он был выше меня примерно на голову, в этот миг я не чувствовала никакой разницы между нами. — Александрия, возможно, все это звучит странно, — он нахмурился, поднеся руку к виску и массируя его. — Но… черт возьми… — Ты в порядке? — взволнованно спросила я, удивляясь собственной реакции. Я видела его в первый раз, но что-то в его состоянии задело струны моей души. — Да, просто это тяжело… — пробормотал он, не объясняя причины. — Сосредоточься на происходящем, на людях вокруг тебя, на пространстве, на событиях. Все это играет на твоей стороне. Чем быстрее ты очнешься… — Он застонал, опускаясь на колени и хватаясь за голову. Я по инерции опустилась рядом, положив руку ему на плечо. Он поднял голову, посмотрел на меня, но его взгляд казался пронзающим насквозь, устремленным туда, где таилась тень. — Ты нужна нам… Внезапно вскочив, он сделал несколько шагов назад. И чем дальше он отходил, тем сильнее его силуэт размывался, или это я сама теряла связь с реальностью. — Не доверяй Максимильяну Деверо, иначе мы все умрем… — Это были его последние слова, брошенные мне, прежде чем мое сознание покинуло меня, и я рухнула на холодный пол холла. Холод впился в самые кости, вытягивая остатки тепла, словно голодный вампир. Мир не просто кружился – он рассыпался на острые, режущие осколки, каждый из которых вонзался в виски пульсирующей болью. Когда же реальность, наконец, смилостивилась и позволила сознанию вернуться, я обнаружила себя не на холодном полу холла, а на кушетке. Поднявшись на локтях, я осмотрелась: стены вокруг меня не выцвели – они были выпотрошены, лишены всякой жизни, а воздух пропитался едким коктейлем из медикаментов и тревоги, которая, казалось, вибрировала в каждой пылинке. Каждый мускул протестовал, когда я медленно поднималась, словно вытаскивая себя из вязкой трясины. Голова раскалывалась, а в ушах, словно проклятие, звенел голос Лоуренса: "Не доверяй Максимильяну Деверо..." Его слова были не просто предупреждением; они были новым слоем льда на моем сердце. Я вдруг почувствовала себя не просто маленькой и потерянной, а оголенной, обнаженной перед этим огромным, безмолвным миром, который дышал своей собственной, жуткой жизнью, и это дыхание обжигало меня до дрожи. Моя рука инстинктивно потянулась к механизму на запястье, но он был холодным, безжизненным. Пар больше не выходил, и я ощутила странное онемение, будто не только мой разум, но и часть моего тела, моей сущности, оказалась под ударом. Или это последствия падения? Я сжала кулаки, чувствуя, как адреналин, словно дикий зверь, снова начал бушевать в венах, разгоняя остатки оцепенения. Что, черт возьми, произошло? И почему этот вопрос звучал как приговор?  — Ты очнулась? — Дверь мягко приоткрылась, впуская в это холодное помещение теплый, обволакивающий свет. По ту сторону стояла женщина, белые полы ее халата развевались при каждом движении, открывая взгляду стройные ноги. Черт, ставлю все свои деньги, что каждый парень в этом здании пускает слюни, глядя на нее. Она вся была как жидкий шоколад – нет, серьезно, длинные волосы, спадающие до самой задницы, легкой, небрежной шоколадной волной. Подойдя ближе, она приложила свою ладонь с идеально черным маникюром к моему лбу, что-то удовлетворенно кивнула и сделала запись в своей тетради. Садясь на стул напротив меня, она откинулась назад, беззаботно накручивая прядь волос на палец. Несправедливо. Почему я сейчас чувствовала себя рядом с ней не просто картошкой, а грязным, забытым клубнем?  — Итак, меня зовут Изабель Вайт, я ваша новая медсестра и, непосредственно, новый профессор по психолитическим дарам, — все это она произносила ровным, безэмоциональным тоном, не меняя позы, уставившись в свою тетрадь.— Есть вопросы?  — Как я тут оказалась? — Это было единственное, что меня волновало в этот момент, заглушая все остальные мысли. Она бросила на меня странный, оценивающий взгляд.  — Ты упала в холле, подняла такой шум, — сказала она, словно речь шла о незначительной неприятности. — Тебя принесли сюда, но я думаю, что это все стресс, с учетом последних событий, произошедших с вашей группой.  — Вы в курсе? — недоуменно спросила я, пытаясь уловить хоть какую-то эмоцию в ее безупречном лице.  — Все в курсе, детка, вы стали чуть ли не достоянием, — она небрежно взмахнула рукой, отмахиваясь от темы, словно от назойливой мухи.  — Я не думаю, что кто-то нам расскажет, — начала я, чувствуя, как в груди разрастается жгучая тоска. — Но вы знаете, что это было?  Она дернулась, но сумела не выдать себя, продолжая рассматривать свои черные ногти.  — Это была химера… — тихо, почти шепотом произнесла она, словно делясь самой страшной тайной.  — Химера? — Мой голос был лишь хриплым эхом.  — Да… — выдохнула она, и в этом выдохе прозвучала вся глубина отвращения и горечи. — Это точно создали. То, что потерпело крах в научных и искусственно созданных организмах. То, что раньше было человеком.  — Но тебе не нужно переживать, ты сделала все правильно, — она кинула эти слова с пренебрежительной легкостью, словно отрезая кусок мяса от кости.  — Это все равно больше не человек, так что…  По моей щеке скатилась слеза. Одна. Горькая. Казалось, тени сгущались еще больше, не только в моей голове, но и на сердце, потому что я была уверена, что гораздо больше похожа на чудовище, чем то, что было там. Встав, я пошатнулась, игнорируя возгласы Изабель, которые терялись в гуле в моей голове. Внутри отбивали ритм барабаны, сопровождаемые чьим-то голосом:  «Всё хорошо, дорогая, всё правильно».  Нет, ни черта не было правильно, но я не могла доказать даже этого. Я не знала, сколько сейчас времени, просто увидела, что день подходил к концу. Наверное, я провалялась несколько часов, но это уже не имело значения. Бродя по коридорам, проходя мимо витражных окон, я всматривалась в надвигающуюся ночь. Ветер раскачивал деревья, отрывая листья и унося их прочь. Каждый шаг отдавался по каменной плитке оглушительным звоном, эхом моей собственной разрушенной души. Я продолжала идти, ощущая, как слезы обжигают щеки, и понимала: я ломаюсь.  «Ещё чуть-чуть. Ещё немного, любовь моя».  Шепот в моей голове отдавался во всем теле, словно призыв. Да, ещё немного, и я полечу в пропасть, так и не узнав…  «…так и не узнав, кто я на самом деле», — беззвучно договорила я, чувствуя, как этот шепот становится частью меня, проникая в самые глубокие уголки сознания. Я почти физически ощущала, как что-то внутри меня рвется, как тонкая нить, связывающая меня с прежней реальностью, истончается и вот-вот лопнет. С каждым шагом, который я делала по этому бесконечному коридору, старые витражные окна отражали мой силуэт — темный, одинокий, почти прозрачный на фоне ночи. Снаружи ветер усилился, его вой сливался с барабанами в моей голове, создавая какофонию отчаяния. Деревья за окном гнулись под его напором, их ветви, лишенные листьев, царапали стекло, словно призрачные пальцы.  Я видела свой механический протез, блестящий в тусклом свете луны, и он казался мне продолжением не только моего тела, но и моей отчужденности. «Химера… то, что раньше было человеком». Слова Изабель крутились в голове, отравляя каждый вдох. Мои волосы, казались вороньим гнездом на моей голове, а одежда – будто вторая кожа, поглощающая свет и тепло.  Я остановилась перед одним из окон, прижавшись лбом к холодному стеклу. Отражение смотрело на меня: незнакомая, изможденная девушка с глазами, полными невысказанной боли. Кто я? Что я? Чудовище, как и та химера? Или жертва? Я не могла понять, где заканчивается моя человечность и начинается эта новая, жуткая часть меня. «Ты нужна нам…» — голос Лоуренса, казалось, исходил из самой глубины этого окна, из черной пустоты ночи. Нужна для чего? Для того, чтобы стать такой же химерой? Или для того, чтобы сражаться с ними?  Я закрыла глаза, пытаясь унять дрожь, но она пронзала меня насквозь. Внезапно мои веки распахнулись. В отражении, за моей спиной, мелькнула тень. Не просто тень от деревьев или луны. Что-то движущееся, зыбкое, но определенно там. Сердце замерло, а потом заколотилось с бешеной скоростью. Я резко обернулась. Коридор был пуст. Только холодный сквозняк и игра света на старинных барельефах. Или мне просто показалось? Мое сознание, расколотое на части, теперь играло со мной злые шутки. Я снова посмотрела в окно. Тень исчезла. Но чувство присутствия, чужого, почти осязаемого, осталось. Это была, не Изабель. Это было что-то другое. Что-то, что наблюдало. Что-то, что ждало. И это ожидание было тяжелым, липким, как предчувствие надвигающейся бури. «Не доверяй Максимильяну Деверо…» — эхом отозвалось в голове. Это имя стало единственным якорем в океане моего безумия, единственной нитью, за которую можно было ухватиться. Почему он? Почему мне не доверять ему? Мог ли он быть связан с тем, что произошло? Или он был той тенью, что только что мелькнула за моей спиной?  Вопросов становилось все больше, а ответов не было. Только мрак и этот навязчивый шепот: "Ещё чуть-чуть. Ещё немного, любовь моя…" Я продолжила идти, мои ноги двигались, казалось, сами по себе, увлекая меня в неизвестность. Это был не просто коридор, это был путь в лабиринт, где каждый поворот мог привести к новой опасности, к новой правде, которая могла разорвать меня на части. И я знала, что должна идти. Должна узнать. Потому что обратного пути уже не было. Моя прежняя жизнь, прежняя я — всё это осталось в прошлом, разбитое, как тот калейдоскоп. Я вышла из коридора попав в обширную, едва освещенную ротонду, чей купол терялся где-то в вышине. Здесь не было окон, только глухие стены, украшенные древними гобеленами, на которых смутно проступали сцены каких-то забытых битв и мифических существ. Центральное пространство ротонды занимал огромный, черный обсидиановый фонтан, из которого вместо воды струился тонкий черный дымок, пахнущий озоном и жженым сахаром. От него исходила странная, притягательная энергия, заставляющая волоски на руках встать дыбом. « Покажи мне больше…» — шепот усилился, теперь он звучал не только в голове, но и, казалось, исходил от самого фонтана, обволакивая меня, затягивая. Мое тело, несмотря на усталость, потянулось к нему, словно зачарованное. Что-то в этом дыме, в этой энергии обещало ответы, или, возможно, забвение. Я подошла ближе, чувствуя, как кожа на лице начинает покалывать. Дым завивался вокруг меня, проникая под одежду, лаская, но не согревая. Я протянула свой механический протез к струящемуся столбу. Когда мои пальцы коснулись дымки, по ним пробежал электрический разряд, но не болезненный, а, скорее, возбуждающий, пробуждающий что-то глубоко внутри. В тот же миг гобелены на стенах ожили. Сцены на них начали меняться, перетекая одна в другую, словно под воздействием невидимой руки. Я видела картины, которые не могла понять: футуристические лаборатории, где мерцали незнакомые приборы, силуэты людей, скованных или прикованных к столам. Лица, искаженные болью и отчаянием. А потом — лицо. Мужское. Резкие черты, пронзительный взгляд, темные волосы, спадающие на лоб. Максимильян Деверо. Он был там, в центре этих кошмаров. Внезапно одна из сцен застыла. Высокий мужчина в темном сюртуке стоял перед лежащим на полу человеком. Его лицо было закрыто маской, смутно напоминающую ворона, с маленьким солнцем по центру. Лица лежащего не было видно, но где-то внутри себя, я узнавала это почти мертвое тело…мое. А рядом с ним — белый силуэт женщины со светлыми волосами. И слова, вспыхнувшие над сценой, словно выжженные огнем: «искра» Дым из фонтана сгустился, обернулся вокруг меня, становясь почти осязаемым. Он душил, но одновременно наполнял силой. Мой разум отказывался принимать увиденное, но сердце… сердце знало, что это правда. Что это не было галлюцинацией, что это предупреждение —  не бред умирающего разума. Это было послание. Я отдернула руку от дыма, и гобелены снова замерли, их сцены застыли в своем жутком безмолвии. Тяжесть осознания обрушилась на меня, как лавина. Мои воспоминания возвращаются.  Я повернулась к выходу из ротонды, чувствуя, как гнев, чистый и обжигающий, начинает разгораться в моей груди. Слезы высохли, на их месте осталась лишь решимость.  Шепот в голове сменился на ясный, четкий голос, мой собственный: «Теперь я знаю».  Я не просто жертва. И если я часть этой игры. То я собираюсь стать самым страшным противником. Потому что что-то внутри меня, это новое, чуждое, но теперь и пробудившееся, требовало ответов. И я собиралась их получить. Через пару дней, ощущая тяжесть неопределенности, мы застыли перед дверью директора, ожидая неизбежного. Каждый нерв предчувствовал, что нам предстоит выслушать откровенную дезинформацию, но выбора, казалось, не оставалось. Ситуация представлялась мне беспрецедентной, словно нечто, что мы увидели, нарушило незыблемые границы допустимого в этом месте. Мои последние дни, проведенные в лихорадочных поисках в библиотеке, обернулись разочарованием: скудные обрывки информации о мироздании, иерархиях и власти, без каких-либо реальных деталей. Это порождало навязчивое чувство, что истина погребена слишком глубоко, будто все, кто обладал властью, были коррумпированы, и не осталось ни одной души, способной противостоять этой лжи. Астрея и Ксинтия демонстрировали тревожное изменение в поведении, активно дистанцируясь. Если отстраненность Астреи была завуалированной, то Ксинтия буквально исчезала из поля зрения каждый раз, когда наши взгляды пересекались, словно опасаясь контакта. За последние несколько дней я ощущала себя в изоляции, не встречая никого из них. Деверо и вовсе внезапно уехал, как позже объяснили, по семейным обстоятельствам. Я почувствовала укол обиды, что он не счел нужным даже попрощаться, хотя рациональная часть меня напоминала, что наши отношения не предполагают таких жестов. В конечном итоге, это нарастающее отчуждение подорвало мою веру во всех, кто меня окружал, но что еще более тревожно, я начала сомневаться и в собственном восприятии реальности. Мое собственное отражение в зеркале казалось чужим, незнакомым, искаженным тревожными мыслями и недоверием. Каждый шорох за спиной заставлял вздрагивать, а невинные взгляды окружающих превращались в моей голове в оценивающие, полные скрытых мотивов. Я начала анализировать каждое свое слово, каждый жест, пытаясь найти причину этой внезапной изоляции. Была ли это моя вина? Сказала ли я что-то не то, увидела ли что-то, чего не должна была? Паранойя медленно, но верно, проникала в самые глубины моего сознания, окрашивая мир в серые, подозрительные тона. Сны стали тревожными, полными фрагментов увиденного и неясных угроз. Я просыпалась посреди ночи в холодном поту, с учащенным сердцебиением, пытаясь отдышаться и вернуть себе ощущение реальности. Мысли метались в голове, как пойманные птицы, ища выход из лабиринта страха и непонимания. Я чувствовала себя одинокой, заброшенной, словно оказалась в центре паутины, где каждый нитью тянул свои собственные интересы, а я была лишь ничего не значащей мухой, попавшей в ловушку. С каждым часом нарастало ощущение, что я стою на пороге чего-то ужасного, чего-то, что может навсегда изменить не только мою жизнь, но и сам мир, который я знала. — Как думаете, нас выгонят? — голос Николы прозвучал почти шепотом, пропитанным нервозностью, словно она уже видела себя за порогом. Саманта, воодушевленно рассматривая фикус на подоконнике, ответила с показным недоумением. Она всегда умела удивлять своей странностью. — С чего бы это им выгонять нас?  Никола лишь пожала плечами, ее взгляд нервно скользнул по тяжелой дубовой двери. — Ну, Дарси и Даррена же исключили… Я, пытаясь унять внутреннюю дрожь, провела пальцем по коленке, сидя на потертом кожаном диване. — Их исключили по причине некомпетентности и неустойчивой нервной системы. А не потому, что мы в чем-то виноваты, — мой голос звучал слишком уверенно, чтобы быть полностью правдой. — Это мало успокаивает… — тихо пробормотала Никола, на что я лишь пожала плечами. По обе стороны от меня сидели девочки, молчаливые и напряженные. Акселя, кстати, тоже не было, что только усиливало чувство изоляции. Внезапно дверь распахнулась, и из кабинета раздался низкий, баритоновый голос: — Можете входить. Мы обменялись быстрыми, полными тревоги взглядами и ровным строем вошли. Кабинет действительно поражал королевскими размерами: огромные окна, обрамленные тяжелыми бархатными шторами, массивный дубовый стол, словно вытесанный из той же древесины, что и дверь. Книжные шкафы до потолка, еще один кожаный диван с журнальным столиком – всё здесь кричало о власти и статусе. Директор Алистер восседал за столом. Крупный мужчина с густой бородой и темной шевелюрой, он выглядел почти первобытно. Темно-коричневый костюм казался на нем непривычно сдержанным, а два перстня на руках лишь подчеркивали его внушительность. У меня вдруг засвербило в носу, а горло сжалось, словно в приступе паники. Я не могла вымолвить ни слова, просто смотрела на него, ощущая, как дыхание замирает. Опустив взгляд, я заметила рамку с фотографией на его столе, но с такого расстояния не могла рассмотреть детали. Он поднял на нас глаза и, удивительно для такой внешности, мягко улыбнулся. — Вы чего все такие, — хриплый, с грубыми нотками смех отскочил от стен, — как будто пришли на убой. Расслабьтесь, юнцы. Я вас сюда пригласил не за этим. — Тогда с какой целью? — мой собственный голос, хриплый и слабый, удивил меня. Он перевел взгляд на меня, сцепляя руки на столе. — Я хочу попросить вас не оглашать того, что вы там видели. — Да, а вот мне сказали, что уже все в курсе всего, что произошло, — парировала я, и в воздухе повисло напряжение, словно началась негласная дуэль. — И кто же вам это сказал? — его бровь медленно поползла вверх. — Я не выдаю своих информаторов, — ответила я, внутренне отмечая, что Изабель, вероятно, куда сложнее, чем обычная медсестричка. Он прищурил глаза и откинулся на кресле, которое жалобно скрипнуло под его габаритами. — Уверяю вас, мисс, никто не в курсе, кроме вас девятерых и профессора Штольц. — он покачал головой. — А как самочувствие профессора? — осторожно спросила Астрея, явно пытаясь разрядить обстановку. — Она идет на поправку, мисс Зандукели, — произнес он, словно что-то подсчитав в уме. — К концу октября она уже будет вести вас дальше, а сейчас вы перейдете в руки нашего нового профессора. — И кто это будет? — голос Ксинтии прозвучал неожиданно резко. — Изабель Вайт, новый профессор по психолитическим дарам и непосредственно медсестра нашей Академии. — Все, что он говорил, я уже знала. — В принципе, это все, что я хотел вам сказать. Надеюсь, мы друг друга поняли, — он выразительно задержал на мне взгляд.  — Да, все предельно понятно, — выдавила я. Получив в ответ мягкий, почти одобрительный взгляд, он отпустил нас. Выходя последней, я почувствовала необъяснимый порыв обернуться и посмотреть на него еще раз, словно это была наша последняя встреча. Поддавшись эмоциям, я остановилась на пороге и повернулась в полуоборот. Директор сидел в кресле, повернувшись к окнам, и держал в руках ту самую фотографию, которая так зацепила мой взгляд. Теперь я отчетливо видела силуэты людей – очевидно, семьи. Лиц не было видно, но было ясно, что они улыбались. Четыре человека счастливо улыбались в камеру. Директор опустил голову и большим пальцем нежно поглаживал снимок. Это был настолько пронзительный момент, что я сделала последний шаг, тихо закрывая за собой дверь. Но для меня это был оглушительный хлопок, словно еще одна дверь в моем сердце захлопнулась навсегда.