Часть 12

Александрия.  Континент Девяти Миров. Так назвали огромный остров, некогда единый, а ныне разделённый между девятью великими городами. Никто уже не помнил, как именно возникла эта граница — Серебряная Долина, рассекшая земли на девять частей. Лишь старые летописи упоминали, что когда-то три из этих городов — Бальтефор, Тирнесс и Астерикс — стояли ближе других, деля между собой торговлю, культуру и кровь. Но на заре расцвета Нового Мира люди разошлись во мнениях. Девять правителей, желая избежать войн, создали Совет Королей — союз, призванный хранить равновесие и порядок. Годы шли, и мир держался на хрупкой нити договоров, пока не появился человек, имя которого ныне произносится лишь шёпотом. Он посеял сомнение, вражду и предательство между правителями, и Совет пал. По решению, принятому единогласно, из совета были изгнаны трое: Лилит Морелл, правительница Бальтефора, Аркас Вальд Деверо, владыка Астерикса, и Даллий Керран Ремар, правитель Тирнесса. Вместе с ними исчез и тот, кто стал причиной распрей — загадочный человек без имени, будто стёртый из самой памяти мира. С тех пор связь между городами угасла. Пути заросли, торговые караваны перестали пересекать долину, а летописи тех времён бесследно исчезли — будто сама история отвернулась от своих детей. Но память не умерла. Мы — «Революционная Пресса Астерикса». Мы говорим правду. И только правду. Первое занятие по психолитическим дарам — вот что ждало кадетов Академии Норд ранним утром. В долбанные восемь утра. Мой внутренний ребёнок бился в истерике, протестуя против этой пытки. Даже скотину в такое время не гонят из стойла, а эта чокнутая профессор, видимо, окончательно тронулась умом. Жалко того бедолагу, который на неё поведётся. Хотя, надо признать, выглядит она дьявольски красиво. Просто чтобы связаться с ней, парень должен быть не меньше чем сатаной. Или, по крайней мере, иметь крайне низкий болевой порог в отношениях. — Да ладно тебе, Лекс, — протянула Астрея, стуча каблуками по кафелю так, будто отбивала марш. Её нарочитый оптимизм всегда казался мне попыткой убедить себя и меня. — Не так уж и плохо вставать пораньше. Больше времени, больше энергии на день! Глаза её горели энтузиазмом, граничащим с усталостью. Я посмотрела на неё, как на умалишённую. Нет, серьёзно — это, похоже, заразно и передаётся по воздуху, как вирус, поражающий здравый смысл.  — Я на твоей стороне, Лекс, — зевнула Ксинтия с другой стороны, открывая рот не по-человечески широко. Её зевок был почти животным, обнажая всю неприкрытую усталость. Но тут же прикрыла его ладонью и глупо хихикнула, как будто поймала себя на чём-то неприличном. — Не знаю, как она преподаёт, но график у неё явно сучий. Мысленно с ней согласившись, мы свернули за очередной пролёт, двигаясь со скоростью света — потому что, черт возьми, мы реально опаздывали. Адреналин от утренней пробежки начинал перебивать утреннюю сонливость.  Общежитие, хоть и соседствует с главным корпусом, казалось проклятым лабиринтом. Постоянно приходится бегать из одного крыла в другое, в разное время, в разные концы Академии. В начале месяца я всерьёз думала, что это всё наконец закончилось — занятия, эта мнимая учеба. Но, как оказалось, даже практика может быть теоретической. Вот уж сюрприз, правда? Моя ирония сейчас зашкаливала. — О-о, вы тоже опаздываете, — донёсся голос из-за угла. Сначала показались синие волосы, а потом и сам их обладатель — с той самой тошнотворной улыбкой. — Как ты можешь улыбаться в такую рань? — спросила я, не сбавляя шага и хватая Ксинтию за руку, пока она не утонула взглядом в этом смурфике. — Можно сказать, у меня была требовательная мама, — ухмыльнулся он, печатая что-то в телефоне. — Я натренирован выживать в любых условиях. Или, скорее, использовать их в своих целях. — Это из-за того, что твоя семья владеет больницей? — спросила Астрея и мягко послала ему улыбку. — Ага. Там всегда нужно быть наготове, — ответил он, ускоряясь. Когда мы уже добежали до винтовой лестницы, ведущей в верхний корпус, где проходило занятие, он вдруг перехватил Ксинтию из моей руки и… понёс её на руках вверх по ступеням. — Чегооо?.. — выдохнула она, а потом разразилась смехом, захлёбываясь эмоциями. Словно он только что преподнёс ей самый невероятный подарок. Она наслаждалась вниманием, а он – реакцией. — Эй! Уронишь — и будешь гнить на дне океана! — крикнула я ему вслед. Но, кажется, они уже были слишком далеко, чтобы меня услышать. Он, вероятно, даже не воспринимал мои угрозы всерьёз.  — Как грозно… Любишь дайвинг? — тихий шепот скользнул за спиной, и по спине пробежал холодок. Я замерла на месте, не успев ступить на лестницу, и медленно обернулась. Он стоял там, свободно, как будто весь мир подчинялся его присутствию. Руки в карманах тёмно-синих джинсов, которые сидели на нём идеально — слишком идеально, чтобы быть случайностью. Я даже не думала, что он способен носить что-то кроме строгой классики, но сейчас он выглядел… опасно притягательно. Белая футболка облегала его тело, подчёркивая каждый изгиб так, что дыхание внезапно стало трудным, будто я оказалась под водой. Каждая линия, каждая мышца на мгновение завладела моим вниманием. Цепочка со звездой на шее блестела, и взгляд постоянно натыкался на неё, но нельзя было отвести глаза от него самого. Его спокойствие, эта уверенность, только подогревала раздражение и странное желание, которое я не хотела признавать. Если Бог есть, то он определённо не на моей стороне, подумала я.  Подкидывать мне такого мужчину — с тараканами в голове, сопоставимыми с моими собственными, — казалось жестокостью. Или изощрённым намёком судьбы, с которой я ещё не готова была мириться. — Терпеть не могу воду, — бросила я, даже не задумываясь. Только тогда заметила, что рядом с ним стоят Сэм и Никола. — Чёрт возьми, когда вы уже потрахаетесь? — возмущённо бросает Саманта, проходя мимо нас. Я замечаю, как она подталкивает Николу дальше, не забыв оставить за собой шлейф ехидного смеха. — Что ты несёшь? — ошарашено повернулась я.  — Совсем с ума сошла? — произносим мы с ним одновременно. Я впиваюсь в него взглядом. — Ты хочешь сказать, что я не сексуальная? — он переводит на меня взгляд. Его брови взлетают вверх, поза слегка откидывается назад — не ожидал. На мгновение выражение его лица меняется: в глазах — отстранённость, будто он провалился в собственные мысли. Но затем… земля останавливается. Его земля. На мне. Каждый шаг, каждый стук его подошв отдаётся эхом в пустых стенах с витражами. Сонные кадеты бродят по коридорам, не обращая на нас никого внимания. Время тянется, как густой сироп. Я сглатываю и, отступая, упираюсь спиной в холодную лестничную перекладину. — Ты самый неоднозначный человек, которого я встречал, — произносит он, медленно сокращая между нами расстояние. Его рука тянется к моей пряди, скользит по кудре, и этот жест — уже почти интимность, ставшая привычкой. — Должен признать, ты меня и восхищаешь, и раздражаешь. — Не люблю таких женщин, как ты. — Таких, как я? — приподнимаю бровь, чувствуя, как под кожей пульсирует раздражение. Он усмехается краем губ, чуть поворачивает голову, взгляд уходит в сторону — будто ему лень смотреть в глаза, но на самом деле он просто смакует момент. — Взбалмошных. Неуправляемых. — Его голос понижается, становится ниже, мягче, почти шепот. — Понимаешь… я привык контролировать. С тобой — не тот случай. Я закатываю глаза. Где-то внутри уже созревает желание пришить его язык к перилам степлером — аккуратно, по одной скобе за каждое слово. Но он, словно нарочно, тянет дальше: — Видишь ли, в чём беда, — хмыкает он, снова задевая мою прядь. Пальцы скользят по волосам с почти театральной медлительностью. — В чём моя боль… — Он отпускает локон, кладёт ладонь себе на грудь и медленно, задумчиво водит ею по ткани футболки, будто пытается нащупать там трещину. — Ты нужна мне рядом. — Воздух  будто становится гуще. — Для чего? — мой голос хрипнет. — Нет, не так. По-твоему, я тебе нужна. Но на деле? Он поднимает глаза. Взгляд прямой, тяжёлый, обжигающий. — Чтобы никому не досталась, — бросает он, и в его словах — ревность, не прикрытая ничем, как оголённый провод. — Не того я ожидала, — говорю тихо. И вдруг — как вспышка. — Скажи, ты знаешь, кто такой Лоуренс Лам Блю? — Впервые слышу. — Ответ сухой, машинальный. И тут же — то самое выражение лица: безразличная маска, за которой он прячет ложь. — В последнее время это стало тенденцией, — качаю головой, чувствуя, как во мне закипает усталость. Вспоминается разговор с директором, холодный взгляд, недосказанность. — Он что-то сделал? — голос его становится настороженным, будто хищник уловил движение. Я прикусываю губу, вспоминаю, как боль резанула голову, но только качаю отрицательно. — Хочу, чтобы ты рассказала мне, если кто-то попытается тебе навредить. — Нет, — отрезаю и поворачиваюсь, чтобы наконец добраться до чертового кабинета и получить свое наказание за опоздание. — Почему? — его слова догоняют меня, по голосу было слышно, что он начинает злиться. — Потому что я не твоя проблема! — вырывается из меня. — Потому что я не твоя, потому что ты, чёрт возьми, мне никто, чтобы решать мои проблемы! — Голос срывается, но с последним предложением в нем умирала сила, остаётся только выдох, сухой и ломкий. — Потому что я даже не уверена, могу ли тебе доверять. Я уже ни в чём не уверена. Даже в себе. Он молчит. Его взгляд смягчается, но шагнуть ближе он не решается. Стоит, словно боясь спугнуть что-то хрупкое между нами — ту тонкую грань, на которой держится разговор, дыхание, весь этот странный мир. — Так стань моей проблемой, — произносит он тихо, почти шепотом, вкрадчиво, будто слова — это сеть, что он бросает. — Позволь мне стать твоим. И я помогу тебе. Найду выход. — Пауза. — Всегда. Во мне была одна особенность, еще с самого детства мир наградил меня частичной ахроматопсией, различение цветов  организма было сильно ограничено, но не полностью утрачено. Так что мир для таких людей, как я, существует в оттенках серого, белого и чёрного. Цвета будто стерты, как старое фото. Но сейчас, глядя на него, в эти глаза, похожие на ночное звёздное небо, я вижу — цвет. Тихую ярость, смешанную с чем-то тёплым и нежным. Возможно, я конченая дура, и возможно меня ждет смерть. Но этот кивок — самый лёгкий в моей жизни. — Ты станешь моей погибелью, — произношу я негромко, почти с благоговением, протягивая ему руку. Он ловит мои пальцы — осторожно, будто боится спугнуть что-то хрупкое, — и подносит их к лицу. Его губы касаются кожи один за другим: лёгкие, тёплые поцелуи, оставляющие за собой дрожащие следы дыхания. — И я потащу тебя за собой, — добавляю я, чувствуя, как между нами натягивается невидимая нить — тонкая, но прочная, как сталь, раскалённая изнутри. Он улыбается. Эта улыбка делает его лицо другим — живым, настоящим. Морщинки у глаз будто вспыхивают солнечными лучами, и вдруг в нём проступает то самое, что нельзя подделать: человек, усталый, смертный, до боли реальный. — Другого я и не ждал, — говорит он, и в голосе — тихая обречённость, словно он уже согласился утонуть, лишь бы рядом со мной. Сверху доносится голос Астреи: — Вы чего там застряли?! Мы уже на пятнадцать минут опоздали! — пыхтела она.  — Если не поторопитесь, нас четвертуют! — кричит Саманта. — Лично мне кажется, что идти уже поздно, — лениво протянул Аксель, опираясь на поручень и глядя на нас с такой непринуждённой насмешкой. — Лекси сказала, что она на ожившую порноактрису похожа, так что нам надо ее увидеть, — радостно пробурчала Ксинтия, и её смех лился, как звонкий колокольчик, заставляя всех слегка улыбнуться. — Я что, одна тут нервничаю?! — вопит Никола. Я вздыхаю. Деверо делает шаг в сторону, склоняясь в лёгком поклоне, предлагая пройти первой. Я улыбаюсь и поднимаюсь по лестнице, слушая весёлую какофонию наверху. — Ах да, — говорит он вслед, — ты самая сексуальная женщина, которую я когда-либо видел. Я оборачиваюсь и с лукавой улыбкой отвечаю: — Я знаю. Мой вам совет: при любых обстоятельствах надлежит сохранять хладнокровие, пусть даже оно будет лишь искусной маской. Уверяю вас, сие благоразумие сохранит каждую конечность вашего бренного тела в целости и сохранности. Вот, к примеру, сколь процентов вероятности вы отведёте тому, что, опоздав на лекцию, вы обнаружите в аудитории лишь слегка раздосадованного профессора? Я, признаться, до сего дня полагала, что все сто десять, ибо профессор Вайт, кажется, никогда не отличалась благодушием, особенно когда её драгоценное время оказывалось расточительством. И вот мы, вся наша славная компания, заваливаемся в залитую утренним светом аудиторию. Десятки глаз уставились на нас, а во главе этой светской драмы — профессор Вайт. Она стояла спиной к нам, скрестив руки за спиной, и смотрела на восходящее солнце. Наверное, перед её глазами открывался поистине восхитительный вид. Зато перед нашими — огромное, чёрт возьми, тело волка, который рычал и обнажал зубы. Нет, серьёзно. Это была гигантская особь — если бы я стояла ближе, он дышал бы мне прямо в пупок. Шерсть — чёрная, как смоль, — блестела в солнечных лучах. Глаза горели янтарём, уши стояли торчком, выдавая полную боевую готовность. Кажется, весь зал затаил дыхание. Лишь несколько голосов прорезали напряжённую тишину: — Я один это вижу? — прошептал Аксель, прячась за спиной Саманты и толкая её вперёд. — Отвали, идиот, — она толкает его обратно. — Сам иди знакомься. — Леди, не толкайтесь. Может, ей как раз такие нравятся, — бормочет он, прячась за неё. — Мудак, — прошипела та, отпихивая его локтем. — Ещё раз — и я тебя сама скормлю. — Вега, — прозвучал голос Вайт, разрезая тишину. — Слишком аристократичная особь, чтобы питаться людьми низшего класса. Она дорожит своими пищевыми привычками. Волк — вернее, волчица — насторожилась, уши дрогнули, взгляд метнулся к источнику звука. Профессор медленно обернулась, окинула нас внимательным взглядом и, наконец, остановилась на мне. — Вега, девочка, ко мне, — сказала она спокойно, похлопав ладонью по ноге. Волчица в последний раз угрожающе зарычала, но всё же, недовольно мотнув мордой, пошла к хозяйке. — А теперь объясните, молодые люди, — Вайт сложила руки на груди, — почему вы решили, что опоздание — допустимая форма существования в моём классе? Мы дружно выдохнули, почувствовав, как напряжение медленно сползает с плеч. Конечности, кажется, останутся целыми. — Профессор, простите, просто… — начала Никола, но запнулась. — Просто рано вставать тяжело, — простонала Ксинтия, хлопая ресницами. Остальные дружно закивали, изображая коллективное раскаяние. Вайт приподнимает бровь. — Тяжело? Как же. Сочувствую. Видимо, мне стоит включить сочувствие в программу курса. Мы с Деверо оставались неподвижны и не произнесли ни слова. Я не видела в этом никакой выгоды в конце концов, она не убьёт нас. А ему, казалось, было совершенно всё равно. — В этот раз, — холодно произнесла Вайт, обводя нас взглядом, — я закрою глаза на ваше отношение ко мне и моему предмету. Но… — она жестом пригласила нас занять места, легко мазнув своим внимание по Деверо. Он даже не шелохнулся, продолжая смотреть прямо на меня. Я делала вид, что не замечаю этого взгляда — цепкого, слишком пристального. Но внутри всё натягивалось, как струна.  Чёрт бы побрал это странное, необъяснимое чувство — будто одно его присутствие вмешивалось в ритм моего дыхания, подчиняло себе разум и тело. — Но если это повторится, — профессор улыбнулась, обернувшись к доске, — вы узнаете, насколько неприятны мои исправительные работы. Мел заскрипел, и тишина окончательно накрыла аудиторию. Рядом Деверо слегка наклоняется ко мне и шепчет: — Думаешь, она дрессирует только Вегу? — Думаю, она дрессирует всех, кто дышит, — отвечаю тихо. — Просто у кого-то получается не скулить. — Давайте уже сядем, мне не хочется проверять теории, — произнесла Астрея где-то за спиной, мягко подталкивая нас к рядам. Голос Вайт разрезал пространство — ровный, почти гипнотический, с едва заметными колебаниями на определённых звуках. Она говорила о Даре — как о явлении, как о проклятии, как о некой химической перестройке восприятия, изменяющей не только мозг, но и само ощущение реальности. С каждым её словом пространство будто становилось вязче. Голос шёл сквозь головы, стены, время. Я пыталась удержаться за смысл, но чем больше слушала, тем сильнее терялась. Казалось, что она не рассказывает, а переписывает мои мысли — перестраивает их, как схемы, подгоняя под какую-то незримую логику. Как можно вместить в новый курс понимание всего? Весь этот мир, каждый взгляд, каждое дыхание. Люди смотрели — я чувствовала это спиной. Они всегда смотрели так — настороженно, с каплей страха, словно от моего присутствия воздух становился плотнее. Когда-то я привыкла. Это перестало ранить. Пока рядом были Астрея и Ксинтия — мне не нужен был никто. Так я думала. Но потом появились другие — люди, способные зацепить во мне что-то живое. Нечаянно задевшие струны души, о существовании которых я почти забыла. И тогда даже простая забота вдруг стала чем-то весомым, почти опасным. Шорох за окном вырвал из мыслей. Стая птиц — тёмное, подвижное облако — пролетела ровным строем, расширяясь и сжимаясь, будто дышала. Я следила за их движением и вдруг поймала себя на мысли: а если птицы — тоже иллюзия? Если этот небесный порядок — лишь отражение моего сознания, проекция, удобная ложь? — Мисс Саперави, — голос Вайт вернул меня обратно, хлестнув холодом. — Что вам известно о психолитическом состоянии человека? Я не сразу поняла, что вопрос обращён ко мне. Имя прозвучало, как удар по стеклу — тонкий, звенящий. В груди отозвалось дрожью. Вайт ждала ответа. Вся аудитория — тоже. — Психолитическое… — повторила я, будто пробуя слово на вкус. — Состояние, когда границы восприятия... размываются. Когда сознание не отличает реальность от внутреннего мира. — Продолжайте, — мягко, но с нажимом произнесла Вайт. Её голос проникал под кожу, словно она была змеей, пирующей над моим телом. Я продолжила — не потому что знала, а потому что не могла остановиться: — Человек теряет опоры. Мир становится текучим. Всё вокруг кажется знакомым и чужим одновременно. А собственные мысли... перестают принадлежать тебе. Последние слова сорвались сами. В аудитории кто-то закашлялся, кто-то шепнул пуская вибрацию. Вайт молчала, и от этого её молчание было тяжелее. Я почувствовала, как ногти вонзаются в ладони. Воздух стал плотным, как перед грозой. — Интересно, — сказала Вайт наконец. — Вы говорите, будто испытывали это сами. Я подняла глаза. В её взгляде не было ни любопытства, ни подозрения — только точность сказанного. Она знала. Или думала, что знает. Я улыбнулась — скорее инстинктивно, чем осознанно. — Разве не все мы здесь хотя бы раз его испытывали? — произнесла я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. В этот момент где-то у окна тихо дрогнул свет. Стая птиц всё ещё кружила в небе, повторяя те же движения, тот же ритм. Я не была уверена, что они вообще улетали. Мир снова стал зыбким. Слова Вайт смешались с шорохом, со стуком сердец, с дыханием Астреи рядом. — Мистер Деверо, что для вас значит дар? — произнесла она, отступив от доски. Её пальцы лениво скользили по краю стола, будто вычерчивали что-то невидимое, не требующее ответа. — Проклятье, — отозвался он. Он сидел через одно место от меня, развалившись так, словно лекция была частью его пространства. В руках — ручка, которую он то крутил, то подбрасывал, небрежно ловя, будто проверяя, сколько ещё может позволить себе небрежности. — Поясните, — ровно произнесла Вайт. Он усмехнулся, и его взгляд, вместо того чтобы обратиться к преподавателю, нашёл меня. Глубокий, настойчивый, чуть вызывающий. Мгновение — и пространство будто сузилось до линии между нашими глазами. — Люди веками молились о дарах, — продолжил он медленно, почти лениво, — или шли на самые грязные поступки ради того, чтобы их создать. Я слушала, не мигая. — Они думают, что дар — это благословение с небес. Что он принесёт всё, чего им не хватает. — Его голос стал чуть ниже, тише. — Но это чёртово проклятье. А люди слишком глупы, чтобы это понять. Они всё ещё верят, закрывая глаза на мир, который трещит по швам. — Интересная мысль, — сказала Вайт после паузы. — Задержитесь после лекции. Деверо лишь пожал плечами. Она уже задавала следующий вопрос, но он не слушал — его внимание снова вернулось ко мне. — Что? — спросил он, заметив мой взгляд. Я не ответила. Астрея, сидевшая между нами, заметно напряглась, будто ей хотелось пересесть подальше. Это вызвало у меня лёгкую, почти непрошеную улыбку. — Я думала, такой человек, как ты, наоборот, воплощение дара, — сказала я тихо, не отводя взгляда. Кажется, мои слова задели его глубже, чем я рассчитывала. Всё его тело словно собралось в одну точку, мышцы под тканью футболки напряглись, он закрыл глаза и глубоко вдохнул. — Такой человек, как я, — произнёс он с ленивой тягучестью, — и есть проклятие. Так что, милая, тебе не повезло. — Он подмигнул и отвернулся. — В тебе слишком много самомнения, ваше величество, — фыркнула я, пряча усмешку. В голове всё ещё назойливо жужжали слова Лоуренса — не доверяй Деверо. Они будто вползли под кожу, оставляя там тонкое гудение тревоги. Мы были фигурами на доске, кто-то двигал нас, не показывая рук. Всё выглядело случайным, но в этом хаосе чувствовалась чужая воля. И в этом — пугающая безысходность: не начало, не конец, лишь игра, где мы даже не знаем, кем являемся. — Александрия, ты в порядке? — тихо спросила Астрея, наклоняясь ближе. Я моргнула, выныривая из собственных мыслей, как из холодной воды. — Всегда, — ответила я. Слишком быстро. Слишком ровно. Все было слишком.  Она не поверила — это было видно по глазам. — Не закрывайся от нас, — всё так же мягко сказала она, почти шёпотом, будто боялась спугнуть ту тонкую грань, на которой я держалась. Я попыталась отшутиться. Облокотилась на спинку стула, лениво повернула голову, заставив себя изобразить привычную небрежность. — Мне от вас не скрыться. Вы — моё начало и моё продолжение, — сказала я и протянула ей мизинец, как обещание, которое никогда не сдержу. На миг между нами повисла тишина — хрупкая, почти священная. Астрея едва заметно улыбнулась, но её пальцы дрогнули, когда она переплела свой мизинец с моим. Мы обе знали: в этих словах было больше защиты, чем правды. Профессор Вайт продолжила лекцию, её голос снова поплыл по аудитории, то убаюкивая, то заставляя прислушиваться к каждому слову. Она рассказывала о дарах как о проявлениях воли, о способности изменять реальность и, что самое важное, — о цене этих изменений. Я пыталась сосредоточиться, но всё равно чувствовала, как мысли ускользают, возвращаясь к разговору с Деверо, к его странным словам, к его взгляду.  — Дар — это не только могущество, — говорила Вайт, и её слова казались мне ответом на наши перешептывания. — Это ответственность, которая может стать тяжким бременем. И далеко не каждый готов её нести. Некоторые ломаются, некоторые сходят с ума, а некоторые… Она сделала паузу, обвела взглядом аудиторию, и её глаза снова задержались на мне.  — Некоторые используют его, чтобы причинять боль.  Я вздрогнула. В её словах прозвучало нечто большее, чем просто теория. Это было похоже на предупреждение. Или, быть может, на угрозу. Лекция продолжалась, но для меня она превратилась в хаотичный набор звуков. Я чувствовала себя так, будто плыву в тумане, где каждое слово, каждое движение вокруг — лишь смутный силуэт. Единственным чётким ориентиром был Деверо, сидящий рядом. Его присутствие ощущалось как гравитация, притягивающая меня, несмотря на внутреннее сопротивление.  После лекции, когда аудитория уже опустела и студенты один за другим разбредались по своим делам, Вайт подозвала Деверо. — Мистер Деверо, — произнесла она, сложив руки на груди и приподняв бровь, словно оценивая его каждое движение. — Вы, кажется, забыли, что должны были задержаться. Он лениво провел рукой по волосам, едва заметно улыбаясь. — Что-то не припомню, профессор, — ответил он с наглой улыбкой, словно вся вселенная обязана подстраиваться под его настроение. — Моя память избирательна. — Твоя память не настолько избирательна, чтобы забыть о наказании за нарушение правил, — холодно возразила Вайт. Я задержалась, делая вид, что роюсь в сумке, но на самом деле прислушивалась к каждому слову. “Что за наказание за что?” — мысли метались, пока я не заметила, что Изабель Вайт обратила внимание и на меня. Вот эта… — Мисс Саперави? — голос Вайт был наигранно удивленным. — Вы что-то забыли? Я лишь слегка покачала головой, стараясь не выдать ни малейшего волнения. — Нет, профессор. — Тогда попрошу вас удалиться, — сказала Вайт, не моргнув глазом. — Ах да, и я жду твоего конспекта по сегодняшней теме. Ты меня заинтриговали. Я пробормотала себе под нос тысячу проклятий, но спорить не стала. Проходя мимо, Деверо снова задержал на мне взгляд, как будто хотел прочитать все мои мысли за одну секунду. — Неужели ты оставишь меня тут с ней? — тихо спросил он, и в его голосе проскользнула нотка шутливой жалости. — Ты уже большой мальчик, — ответила я, невинно улыбаясь, стараясь скрыть лёгкую дрожь в голосе. Он лишь хмыкнул, с едва заметной усмешкой помахав рукой Астрее и Ксинтии, словно говоря: «Разберусь сам». — Не забудь меня проведать, — бросил он через плечо, когда я уже отходила, и в его тоне скользнула та лёгкая дерзкая наглость, которую невозможно было игнорировать. Я лишь покачала головой, улыбаясь про себя. Этот парень был неисправим — уверенный, обаятельный и слегка раздражающий одновременно. Когда я, наконец, вышла из аудитории, Астрея и Ксинтия уже ждали меня у двери. Их глаза блестели от любопытства и веселья, а воздух вокруг был пропитан предвкушением. Я вдохнула глубоко, улыбнулась и шагнула навстречу этому хаосу. — Что она хотела? — спросила Ксинтия, лениво жуя какую-то конфету, но взгляд её блестел любопытством. — Ничего особенного, — ответила я, стараясь придать голосу лёгкость и беззаботность, хотя внутри что-то сжималось. — Мы идем? — нетерпеливо произнесла Астрея, перебирая ногами на месте, словно готовая сорваться с места в любую секунду. — Слушайте, — начала я, когда они уже собирались уходить, — вы идете без меня. Я потом догоню вас, у меня появились кое-какие дела. Подруги переглянулись. В их глазах мелькнула тревога.  — Ты точно в порядке? — осторожно спросила Астрея. — Ты какая-то… задумчивая. Я вздохнула, ощущая тяжесть слов, которые ещё не решалась произнести вслух. Каждое из них отзывалось внутри странным предчувствием. — Обещаю, как только проверю, — сказала я, стараясь улыбнуться, — я всё вам расскажу. Ксинтия перестала жевать, её взгляд стал пронзительным. — Что ты имеешь в виду? — Я… не знаю, — призналась я, позволяя себе мгновение уязвимости. — Просто кажется, что всё, что происходит, — неслучайно. И за всем этим кто-то стоит… кто-то, кто дергает за ниточки. — Может, это просто усталость? — осторожно предположила Астрея. — На нас слишком многое навалилось. — Может быть, — согласилась я, но внутренняя тревога не отпускала. Сердце шептало: это больше, чем обычное напряжение. Когда они уже начали уходить, Ксинтия тихо проговорила: — Ты же помнишь наше обещание… Я улыбнулась, стараясь развеять их тревогу и одновременно придать себе уверенности. — Да, Кси, я помню, — сказала я, подходя к ней и крепко обнимая. — Никакой зоны 0, действуем постепенно. Она сжала меня сильнее, качнув головой в знак согласия, и на мгновение воздух вокруг нас будто стал плотнее — от доверия, от понимания, от общей силы, которую мы создавали вместе. — Хорошо, тогда мы пошли, — сказала она наконец. — Будь осторожнее. Я кивнула, чувствуя, что впереди меня ждёт нечто большее, чем обычный день. И где-то глубоко внутри, между волнением и тревогой, рождалась решимость, которой хватит, чтобы встретить всё, что уготовано судьбой. С детства мне говорили : «ты — буйный ребёнок». Как будто существуют какие-то другие — ровные, послушные, с отутюженными воспоминаниями. Я помню те годы лишь смутными силуэтами: тени детских дней, отзвуки комнат памяти, в которые моя душа упорно отказывается возвращаться. И кто её станет винить? Не каждый сможет добровольно войти в дом, стены которого сложены из самого прочного забытья. Когда я наблюдаю семьи на улицах — их лёгкие шаги, привычные прикосновения, тихие причмокивания кофе утром — в груди что-то сжимается. Это не просто боль: это маленькие спазмы надежды, ведь иногда мне хочется верить, что моё детство не было целиком темным, что где-то, между трещинами, пробились свет и тепло.  Но вера — капризная гостья, она приходит и уходит, и мне остаётся ловить её между вдохами. Я не знаю, как всё сложилось именно так, но после ухода девочек у меня возникла глупая, почти детская идея — подслушать их разговор.  Одна мысль — и сердце начинает барабанить. Деверо — наблюдатель с точностью хищника, у него глаза, которые видят даже сквозь мои самые аккуратно спрятанные жесты. Шансов быть незаметной у меня почти не было. Поэтому я придумала план, который был одновременно смешен и отчаян: найти вентиляционные решётки и пролезть по ним — тихо, как мышь, но с амбициями шпиона. (Да, звучит смешно; в будущем, пожалуй, я напишу о себе шпионский роман — с обязательной сценой, где героиня застревает в воздуховоде.) На тридцатом выдохе я всё-таки втиснулась в эту чёртову вентиляцию — тихо, как таракан, чтобы никто не заметил. Да уж, не то достижение, которым хочется хвастаться. Пожалуй, стоит написать жалобу уборщикам. Или, чёрт с ними, целую петицию — за выдающийся вклад в развитие новой биосферы внутри вентиляционных шахт. Тут уже можно собирать образцы для музея ужасов: пыль в три слоя, паутина, плесень, и я — посреди всего этого великолепия, по уши в грязи. Боже, если бы кто-то меня сейчас увидел… хотя нет, пусть лучше не видят. И всё ради чего? Ради того, чтобы подслушать долбанный разговор между профессором и сомнительным парнем. Нет, жизнь к такому не готовила. Но, кажется, намекала — причём жирным шрифтом. ……. Изабель стояла у окна, её силуэт резко вырисовывался на фоне ярко-голубого неба. Деверо сидел на краю стола, небрежно свесив ноги, излучая привычную расслабленную самоуверенность. Но сейчас в его позе чувствовалась едва уловимая напряженность и явная злость, исходившая от него волнами. — Ты думаешь, дар — это проклятие, Максимильян? — произнесла Вайт, не оборачиваясь. Её голос был ровным, но в нем проскальзывала нотка чего-то холодного и острого. — А разве нет, Изабель? — ответил он, не меняя позы. — Ты же сама знаешь, что он приносит. Хаос, боль, безумие. И, конечно, власть, которая ломает людей быстрее всего. Вентиляция скрипнула под моим весом, и я замерла, задержав дыхание. Они, казалось, ничего не заметили. — Ты прекрасно осведомлён, — медленно сказала Вайт, — что другого пути у нас нет.  Деверо качнул ногой и хрипло рассмеялся. — Да уж. Только он, — кивнул он в сторону окна, — точно не одобрит твоего выбора. И по головке тебя не погладит. Её плечи дрогнули, но она так и не повернулась.  — Ты всегда был слишком… чувствительным, — сказала Вайт. — Слишком глубоко чувствовал этот мир.  Он резко поднял голову, в голосе прорезалась злость: — Можешь не притворяться, мы тут одни. Этот путь — не тот, которого они от нас ждали. И не тот, что мы им обещали. По спине пробежал холодок. — Они поймут, — произнесла Вайт, медленно оборачиваясь. — Когда всё откроется — поймут. Её взгляд был полон невысказанной боли, будто застывшее небо за окном. Деверо спрыгнул со стола, шаги его звучали глухо в тишине. — Мы предатели, — процедил он, ядом сквозь зубы, и жилки на его шее выступили как натянутые струны. — Для них… для всех… они всегда будут считать нас предателями. — Вот почему ты так хочешь ей всё рассказать? — тихо спросила Вайт. В голосе её скользнула горечь. — Думаешь, это хоть что-то изменит? Что спасёт тебя от её чувств? Он замер в паре шагов от неё. Его лицо стало каменным. — Я уверен в её чувствах ко мне, — его голос прозвучал тихо, глухо, словно удар молота по сердцу. — И, чёрт возьми, это никогда не изменится. Ни тогда, ни сейчас, ни через тысячу лет. Сердце застучало как молоток по наковальне. Кажется, я умею считать чужие удары — особенно те, что звучат как приговор. Я выжимаю из себя ещё чуть-чуть воздуха и слушаю дальше, ловя каждое слово, как редкую примету. — Ты боишься, — произнесла она низким, почти ленивым голосом, подзывая Вегу. Та мигом из дикого зверя превратилась в мягкого, доверчивого щенка.   — Страх — это обоюдоострое лезвие, Максимильян. Оно дарит осторожность, но и парализует. Твоя бдительность похвальна, но порой граничит с одержимостью. Максимильян резко оборвал ее:  — Я не боюсь за себя, — сказал он с глухой напряжённостью в голосе. — Мой страх — за неё. Каждый мой шаг, каждое проклятое решение, каждый выбор, которым я жертвовал собой, были вызваны только ею… Только ради неё. — Эмоции — это роскошь, которую мы не можем себе позволить, — продолжила Вайт, ее взгляд был холоден и пронзителен. — Показ чувств — это не демонстрация силы, а приглашение к уязвимости. Они разорвут нас на части, используя привязанность как рычаг. И тогда мы все падем. Деверо резко развернулся, его взгляд прожег воздух в сторону Изабель. Я почти физически ощутила волны его ярости, обжигающие кожу даже через пыльную решетку вентиляции. — Она не чертова игрушка, Изабель, — прорычал он, и каждая буква прозвучала как удар грома. — И я не позволю им использовать ее как пешку в этой грязной игре. Вайт лишь усмехнулась, ее губы изогнулись в ехидной гримасе. — Ты слишком привязался к ней, Максимильян, — произнесла она, будто смакуя каждое слово. — Это твоя ахиллесова пята. И он узнает об этом. — Это не слабость, — ответил Деверо, и в его глазах вспыхнул первобытный огонь. — Это то, что делает меня человеком, черт возьми. И я буду защищать ее, чего бы это ни стоило. Даже если это будет стоить мне всего. По моей спине пробежал ледяной озноб, смешанный с обжигающим жаром. Он говорил обо мне. Он собирался защищать меня. Этот человек, которого я до сих пор считала надменным и отстраненным, предстал передо мной в совершенно ином свете — словно хищник, готовый растерзать любого, кто посмеет посягнуть на его собственность. Но, в свою защиту, должна признать, что это была не самая удачная формулировка. — А что, если она не захочет твоей защиты? — спросила Вайт, и в ее голосе зазвучала откровенная насмешка. — Тогда я все равно буду рядом, — ответил Деверо, — потому что я не могу иначе. Это часть меня, как воздух, которым я дышу. Я зажмурилась — так крепко, что перед глазами вспыхнули огненные круги. Горькие слёзы подступили к горлу, и я едва не задохнулась от собственного крика, застрявшего внутри. Мне хотелось сорваться, кричать, разбить всё вокруг и бежать, пока ноги не откажут. Но я сидела взаперти — в этом пыльном, звенящем от тишины склепе вентиляции, где двое за стеной спокойно вершили мою судьбу.  — И не тебе, Вайт, говорить мне о слабостях, — добавил Максимильян, его голос звучал как рычание. Вайт тяжело вздохнула, его слова задели за живое. Она присела на край стола, сцепив руки в замок, сжимая их до побелевших костяшек пальцев. Даже с такого расстояния я заметила, как по ее телу пробежала мелкая дрожь.  — Мы с тобой в одной лодке, Изи, и твоих грешков побольше будет, — усмехнулся он, криво ухмыляясь. — Пошел ты, — процедила она сквозь зубы, демонстрируя ему средний палец. — Пошла ты, — парировал он, захлопывая за собой дверь с такой силой, что по коридору прокатилось эхо, как последний аккорд в этой напряженной симфонии. Сердце колотилось как сумасшедшее, отбивая бешеный ритм в ушах. Слезы, которые я так старательно сдерживала, теперь текли по щекам, оставляя мокрые дорожки на пыльной коже. Моя судьба. Они решали мою судьбу, словно я была вещью, а не живым человеком. Кажется, за последнее время я превратилась в ходячую катастрофу эмоций — плаксу космических масштабов. Вайт осталась одна в комнате. Она подняла взгляд к потолку, словно видела меня там, и в ее глазах читалась смесь усталости и цинизма. Она провела рукой по волосам, собирая их в небрежный пучок, и я заметила, как дрожат ее пальцы. Каким бы хладнокровным ни казался ее образ, слова Максимильяна явно ее задели. — Наивный дурак, — пробормотала она себе под нос, но в ее голосе не было привычной насмешки, лишь горечь.  — Думает, что любовь сделает его сильнее. Он не понимает, что она лишь увеличивает площадь для удара. Она встала, медленно подошла к окну и уставилась на раскинувшийся внизу город. Вега тихо проскулила, утыкаюсь мордой в ее руку. Как бы подтверждая ее слова.  — Но он прав в одном, — задумчиво произнесла Вайт, почти шепотом, мягко касаясь ушей волчицы. — Его преданность… это то, что отличает его от остальных. И, возможно, это то, что спасет нас всех, когда придет время. Она обернулась, и на ее лице появилась тень улыбки, или, скорее, гримасы. — Или погубит, — добавила она, и эта мысль прозвучала куда более убедительно. — Но это уже совсем другая история. Я лежала, пытаясь осмыслить услышанное. Максимильян… он хотел защитить меня. Он готов был бросить вызов всему миру ради меня. Это осознание обрушилось на меня всей своей тяжестью, заставляя сердце болезненно сжаться. С одной стороны, это было страшно — быть центром такой бури. С другой… это было впервые, когда кто-то так искренне и самоотверженно хотел меня защитить. Я всегда была одна. Всегда выживала сама. А теперь… Я вытянула руку и провела пальцем по пыльной поверхности короба. Мне хотелось понять их обоих.  Вдруг Вайт резко повернулась и посмотрела прямо на решетку, за которой я пряталась. Ее глаза сузились, словно она что-то почувствовала. Мое сердце замерло. Она меня увидела? Или это просто паранойя, вызванная моим положением? Я затаила дыхание, не смея пошевелиться. Ее взгляд задержался на мне на мгновение, а затем она отвернулась, взяла со стола какой-то планшет и, не говоря больше ни слова, вышла из комнаты, тихо прикрыв за собой дверь. Я осталась одна в кромешной тьме, которая окутала меня со всех сторон.