Часть 13

Максимильян Не спеши туда, где ещё не было крови. Спеши туда, где она уже пролилась. Личный мемуар Александрии Саперави. Год неизвестен дата 5 мая.  Я любил свой дом — но эта любовь всегда была всего лишь тенью, набором теплых воспоминаний о прожитых годах, а не чем-то живым. Возвращаться сюда было похоже на то, как если бы лезвие ножа без границ проникало все глубже в сердце, делая его искривлённым, чужим самому себе и неспособным воспринимать что-то ещё. С возрастом я начал лучше понимать, что такое настоящая семья. И именно тогда осознал: у меня её никогда не было. Я любил родителей, уважал отца, дорожил матерью — но назвать нас семьёй было бы преувеличением. Странным образом, настоящего тепла я всегда находил больше в доме Акселя. Какими бы громкими ни были их споры, как бы они ни препирались друг с другом, это не отменяло главного — они были единым целым. Они стояли горой друг за друга. Каждое их движение, каждый жест был пропитан любовью. И со временем они стали и моей второй семьёй. Кассиопея тоже вписалась в эту строку — семья. Невозможно было не учитывать её присутствие, каким бы тёмным ни было событие, вновь сводящее нас. И всё же я был благодарен судьбе за то, что она вошла в мою жизнь. И, возможно, именно встречи с ней могли бы стать причиной моих возвращений в Астерикс. Но это не меняло главного: всё моё естество противилось этому месту. Казалось, само тело шептало, что это больше не дом. Уже точно — не дом. Но стоило этой мысли прозвучать, как в голове всплывал другой, мучительный вопрос: а где же он тогда — мой дом? Был ли он когда-нибудь вообще? Я старался не углубляться в эти размышления, но именно они и делали моё настроение ещё мрачнее, чем прежде.   На пару дней мне пришлось вернуться в отчий дом — и, признаться, это полностью спутало мои планы. Причиной стал новый контракт. Точнее — один месье, внезапно решивший испытать пределы моего терпения. Этот договор пролежал в подвешенном состоянии почти месяц, словно мёртвая гиря на краю стола, ожидая, когда я удостою его вниманием. По правде сказать, связываться с ним мне не хотелось. Но любопытство — давний порок, от которого я так и не избавился. И, как это обычно со мной бывает, именно оно в итоге лишило меня покоя. Франсуа Люпен… Имя, которое в низших кругах Тирнесса звучало почти насмешкой. Подпольный торговец, наркодельец, шулер, что наживается на человеческой грязи и слабостях. Его дела шли неплохо и без моего участия, но в последнее время этот господин стал куда алчнее, чем позволяли его мозги. Поползли слухи, будто некий доброжелатель подкинул ему записку: в Серебряной долине скрыт город под названием Острелис, а там, мол, растёт чудо-трава неслыханной ценности. Звучит как бредовая история, рассказанная пьяницей под закат, но в тот момент я решил — а почему бы не проверить? И вот с этого всё и покатилось под откос. Этот мелкий паразит ухитрился вывернуть мозги мне и моим людям, даже не особо напрягаясь. Сначала он прицепился к Джейку — тому, кто отвечает за порядок в Астериксе, пока меня нет. Джейк — человек выдержанный, не из тех, кто поднимает тревогу из-за каждого самодовольного засранца. Но Франсуа… он будто наслаждался тем, что методично переступает границы. Сначала — едва ощутимая слежка за моими людьми. Затем — угрозы, которые он подсовывал с изощрённой осторожностью, словно проверяя, насколько далеко может зайти. Когда и это не принесло результата, он перешёл к письмам. К писулькам, пропитанным дешёвой надменностью, где меня называли шарлатаном и уверяли, что если я не приступлю к исполнению обязательств, то все мои «грязные секреты» всплывут наружу. Это я ещё мягко передаю цитату. Маленький крысёнок решил, что может шантажировать меня. И, Боги мне свидетели, он очень, очень об этом пожалеет. — И что ты, собственно, тут делаешь? — я переступаю порог гостиницы, и передо мной раскрывается картина, от которой у меня начинает дергаться глаз. В кресле вольготно расположилась моя драгоценная тётушка, беседуя — как ни в чём не бывало! — с моим внезапно материализовавшимся другом. Аксель, судя по всему, прекрасно проводил время: смеялся над чем-то и умудрялся одновременно закидывать в рот печенье. — О, милый, ты наконец приехал? — Кассиопея поднимает на меня взгляд и одаривает той самой мягкой улыбкой, от которой у людей обычно тает сердце. Я без раздумий подхожу ближе, наклоняюсь и целую её в щёку. — Как дорога? Отвечаю не сразу — кидаю своё уставшее тело на диван рядом с Акселем. — Всё прошло хорошо. Ты, кстати, так и не ответил на мой вопрос. — Какой ещё вопрос? — протягивает он, даже не удосужившись перестать жевать. — Что ты тут забыл? Почему не в академии? Он лишь пожимает плечами, будто это строго моя проблема. — Это я должен задавать вопросы, — фыркает Аксель. — Ты мне не сказал, что у тебя неприятности. Мне пришлось всё вытягивать из Джейка слово за словом. Ты хоть представляешь, как я мучился? — Максимильян… у тебя проблемы? — Кассиопея нервно выдыхает и с тревогой смотрит на меня. — Да что ты, тётя, — отмахиваюсь я. — Аксель преувеличивает. Просто мелкие неурядицы. — Для убедительности толкаю его локтем в бок. — Нечего было размахивать своим длинным языком. Не беспокойся. — Ох, милый, я всегда буду беспокоиться о тебе. Особенно сейчас, когда времена… мягко говоря, неспокойные, — она задумчиво проводит пальцем по краю чашки, и в комнате на мгновение расходится тяжёлая тишина. — Да ладно тебе, Касси, — оживляется Аксель, подмигивая ей — Ты же знаешь, его проблемы — это просто ещё один его счастливый день. — Чёрт, чувак, прекрати. Это моя тётя. Смех Кассиопеи вспыхивает неожиданно легко и мгновенно разряжает напряжение, словно промыв свежим воздухом всю комнату. — Аксель, дорогой, ты знаешь, как поднять настроение женщине. Пойду-ка, пожалуй, принесу ещё печенья. — Это было бы очень кстати! — кричит он ей вслед. А я тем временем опускаю взгляд на стол, позволяя шуму комнаты раствориться где-то на периферии сознания. Мысли накрывают волной, и мир вокруг будто на мгновение тускнеет, становится расплывчатым, как плохо проявленный снимок. Сознание перекидывает меня на несколько часов назад — черт его знает, что стало спусковым крючком, но он был. И ударил так, будто кто-то сорвал завесу между реальностью и тем, что скрыто глубже. Словно невидимая рука, дергающая за нити, стала кормить меня обрывками того, чего я не помнил, но когда-то проживал. И эти фрагменты… они не просто всплывали. Их будто впихивали мне в горло — глубже, жестче, настойчивее. Без права выдать хоть рвотный позыв, без возможности отключиться. И самое пугающее было даже не это. Пугающее — это понимание, что тем, кто тянет за нити, был я. Не главный злодей этой истории, нет… но точно её ключевая фигура. Прошло всего лишь пару часов — и мой мир треснул еще на несколько актов, будто надломленная сцена, где декорации рушатся одна за другой. Сначала всё приходило постепенно. Во снах — неясными тенями, видениями, которые легко было списать на игру разума, на фантазию, разгулявшуюся сверх меры. Я убеждал себя, что всё это лишь последствия усталости. Что можно просто игнорировать. Но потом я заметил, что все мои мысли закручиваются исключительно вокруг этих ощущений. Вокруг них. Вокруг неё. После той ночи, когда перед нами возникла та тварь, всё окончательно сдвинулось. В голове что-то щёлкнуло, словно кто-то незнакомый дернул рубильник. Это был сигнал — мерзкий, настойчивый — что время вдруг стало моим врагом. И ощущение было такое, будто кто-то покопался в моей голове. Поспешно, грубо, без капли осторожности, как вор, который ломает замок не для того, чтобы войти тихо, а чтобы оставить следы.   Я знаю, что тот я всё ещё оставляет следы. Каждую минуту, каждую чёртову секунду в моей голове всплывает то, что я, казалось бы, забыл — но что должен вспомнить, чтобы двигаться дальше. Чтобы предупредить. Чтобы защитить. И, возможно, я просто пытаюсь оправдать себя. Но если он — это я, а я — это он, то я бы поступил точно так же. Сжимаю челюсть так сильно, что тупая боль отдаёт в зубы. Хочется кому-нибудь проломить голову — и я прекрасно знаю, кто сегодня окажется моей жертвой, несмотря ни на что. Моё лицо медленно растягивается в улыбке — тихой, опасной, почти непроизвольной. — Блять… я знаю это выражение лица, — встрепенувшись, произносит Аксель. Он резко отодвигается и начинает размахивать руками. — Какое ещё выражение? — спрашиваю я, хотя прекрасно понимаю, к чему он клонит. — Не строй из себя идиота, — он хватает меня за щёки и слегка растягивает их. — Улыбка как у грёбаного психопата. — Ну что ты, — я едва заметно пожимаю плечами. — Это моя профессиональная улыбка. — Нет, чувак, — стонет он, хватаясь за голову. — Это та улыбка, после которой у меня начинается мигрень, а тебя уже не остановить. В этот момент в комнату возвращается Кассиопея с новой порцией печенья — но нам, увы, уже не до угощений. — Прости, тётушка, но нам пора идти, — произношу я, поднимаясь с дивана. Одной рукой хватаю пальто, второй — локоть Акселя, рывком поднимая его на ноги. — Что, уже? — в её голосе мелькает лёгкое разочарование. — К ужину будем дома, — бросаю через плечо, уже волоча за собой Акселя, который громко ноет о том, как же не повезло ему с другом. Я вдыхаю глубже, позволяя холодному воздуху обжечь лёгкие. Первый снег опускается с неба крупными тяжёлыми хлопьями, медленно укутывая Астерикс белой зыбкой пеленой. И пусть это лишь начальный зимний вздох, мороз уже жалит кончики пальцев, пробираясь под кожу. Я задерживаю взгляд на открывшемся передо мной виде — и впервые за долгое время ощущаю странное умиротворение. Покой. Ничего лишнего. Небо переливается розово-золотистыми оттенками заката, солнце лениво прячется за горизонт, и мир будто ненадолго замирает. Когда мы вышли из дома, позвонил Джейк. Его низкий голос, как всегда, короток и деловит: всё готово, меня ждут на окраине города. Там, где знаменитый обрыв обрывает землю и переходит в бескрайний океан Моретанн. Величественное место. И, пожалуй, слишком подходящее для решения маленьких… недоразумений с клиентами. На плечо внезапно ложится чья-то рука — сильная, уверенная, цепкая. Мне даже смотреть не нужно, чтобы понять, кому она принадлежит. В моём окружении только один человек умеет хватать так, будто собирается вырвать тебе лопатку. — Скажи честно, ты хочешь сломать мне плечо? — усмехаюсь я. — Чтобы сломать тебе плечо, понадобилось бы ещё человек два, — хмыкает Джейк, вставая рядом. — Но вот если бы это был малыш Аксель… думаю, его верхняя часть тела уже попрощалась бы с анатомией. — Я оскорблён твоей оценкой моей физической силы, — слышится недовольное бурчание справа. Аксель подходит ближе, хотя я его ещё не вижу, но тон его голоса легко представить — драматичный, возмущённый, чуть обиженный. — Поверь, это достояние общественности, — сухо отвечает Джейк. — Да что ты? А знаешь, что ещё достояние общественности? — Аксель начинает заводиться. — Недавно услышал, что твой стручок не встал на одну леди— Он так гордо произносит эту глупость, что даже снег будто на секунду перестаёт падать, чтобы выразить вселенский фейспалм. Но Джейку, разумеется, смешно не становится. Он делает один шаг вперёд и хватает Акселя за шкирку, встряхивая аккуратно, но так, что смысл ясен без слов. — Совсем ополоумел? Спарк, не выводи меня, маленький придурок. — Я понимаю, вы давно не виделись, — наконец говорю я, поворачиваясь к их возне, — но свои брачные игры давайте отложим на потом. У нас сегодня дела поважнее. Сзади раздаётся дружное: — Иди нахуй. Я только усмехаюсь.
В какой-то странной, изломанной форме — это и есть моя семья. — Чёрт, отпусти уже, — выдыхает Аксель, вырываясь из хватки Джейка и приглаживая воротник, словно тот секунду назад не таскал его за шкирку, как непослушного кота. — Позже, — лениво отвечаю я, делая шаг к самому краю, откуда открывается вид на Моретанн. Волны под нами с глухим грохотом разбиваются о каменные утёсы, разбрасывая солёные брызги так высоко, будто и они хотят стать частью наших разборок. — Сейчас у нас другая задача. Холодный ветер проходит сквозь пальто, заставляя ткань хлопнуть по ногам. Он пахнет солью, снегом и чем-то предвестническим — словно это место само знает, что сегодня кто-то покинет его не своим ходом. — Где он? — спрашиваю, не отрывая взгляда от тёмной линии океана. — В машине, — отвечает Джейк, и в его голосе нет ни капли сомнений, ни тени колебаний. — Ждёт тебя. — Ждёт? — хохочет Аксель. — Да он, наверное, уже молится всем богам, если у таких типов вообще есть религия. Ты на него посмотри! Эта грёбаная улыбка вернулась. — Какая? — уточняю, хотя прекрасно знаю, о чём он. Внутри во мне уже поднимается знакомое чувство. Не радость, нет — скорее извращённое предвкушение завершения начатого. Не от самой ситуации, а от того, что наконец смогу поставить точку. — Та, — Аксель делает круговой жест пальцем перед моим лицом, — после которой у кого-то обязательно пойдёт кровь. Обычно — не твоя, кстати. — Сегодня я просто верну то, что целый месяц разъедало мне мозг, аккуратно — произношу спокойно, почти мягко. И именно поэтому они оба напрягаются — потому что такая тишина всегда куда страшнее крика. — Ну всё, мы пропали, — фальшиво вздыхает он. — Аккуратный ты — хуже всего. — Точно, — поддакивает Джейк. Я наконец разворачиваюсь к ним. — Расслабьтесь. Всё под контролем. — О, ну тогда всё замечательно, — Аксель театрально перекрещивается. — А то я уже начал вызывать у себя приступы паники. — Ты начинаешь вызывать приступы паники просто существуя, — отрезает Джейк. — Заткнитесь оба, — устало вздыхаю я. — Пора кончать с этим. Мы двигаемся к стоящей в стороне машине. Фары мигают, реагируя на жест Джейка, и в их свете вспыхивают снежинки, словно маленькие осколки льда в воздухе. Я чувствую, как внутри меня всё становится чётким, структурным. Никаких отвлечённых мыслей. Только цель. И только одно простое уравнение, которое нужно решить. Джейк открывает багажник. Внутри — Франсуа Люпен, связанный, но всё ещё пытающийся выглядеть самодовольным. Он смотрит на меня так, будто уверен, что всё ещё контролирует ситуацию. Каким же идиотом нужно быть, чтобы думать это, сидя в моём городе. Я делаю шаг вперёд. — Ну здравствуй, сучёныш, — произношу почти ласково, но голос срывается на хрип. Рывок — и мои пальцы сжимаются в его волосах. Я выдёргиваю его из багажника, как куклу, выброшенную из чужой руки. Он падает на снег, жалко, неловко, боком, так что хрустит тонкий ледяной наст. И только теперь он понимает масштабы своей ошибки. Он пытается подняться на локоть, но я наступаю ему на предплечье тяжёлым ботинком — не со всей силы, но достаточно, чтобы он почувствовал разницу в весовых категориях. — Аккуратнее, Франсуа, — говорю спокойно, будто читаю инструкцию. — Снег скользкий. Можно упасть… и больше не подняться. Его дыхание сбивается, пар изо рта рвётся частыми толчками. В глазах мелькает то самое — не страх, ещё нет, но предчувствие. Понимание, что привычный мир перестал работать по его правилам. Джейк закрывает багажник — глухой металлический звук отзывается в темноте, словно ставит точку в его прежней, благополучной жизни. Аксель закатывает глаза, шепчет себе под нос: — Ну всё, пошла жара… Я наклоняюсь, беру Франсуа за воротник и рывком ставлю на ноги. Он едва держится, ноги дрожат, как у новорождённого оленёнка. — Д-деверо… — пытается начать он, проглатывая буквы. — П-послушай… — Нет, — говорю я мягко. — Сегодня слушаешь ты. Мой голос тих, почти ласков, но под ним вибрирует сталь. Я провожу взглядом по его лицу — щетина, нервные подёргивания, расширенные зрачки. — Ты месяц… — я поднимаю руку и удерживаю его за подбородок, заставляя смотреть прямо мне в глаза, — месяц. Дёргал меня за ниточки. Пытался давить, пугать, шантажировать. Портил мне дни. Портил ночи. И самое смешное — ты думал, что можешь. Он глотает, шумно, болезненно. Веки подрагивают. — Э-это всё… недоразумение… — бормочет он, пытаясь улыбнуться. Аксель хохочет где-то у меня за спиной: — Ох бля, эта улыбочка! Он реально думает, что пройдёт по лёгкому варианту! Я даже не оборачиваюсь. Смотрю только на Франсуа. — Недоразумение, — повторяю. — Нет, дружок. Недоразумение — это когда перепутал дверь сортира. Когда отправил письмо не тому человеку. Когда проснулся не у себя. Я наклоняюсь ближе, почти касаясь его лба. — А то, что сделал ты — это не недоразумение. Это ошибка. А ошибки исправляют. Я отпускаю его подбородок, и он едва не валится снова. — П-подожди… Я… я заплачу… — торопливо вбросил он. — Любую сумму! Любую, слышишь? Я улыбаюсь. Медленно. Холодно. — Франсуа. Если бы дело было в деньгах… — я слегка отталкиваю его к краю обрыва, заставляя пятиться, — мы бы не стояли на краю Моретанна. Под его каблуками снег крошится, ветер свистит, словно предвкушая. — Деверо… пожалуйста… — Пожалуйста, — повторяю. — Странное слово для того, кто месяц назад прислал мне письмо с угрозой. Аксель фыркает: — О, началось. Держитесь, дамы и господа, он вошёл в режим лирического злодея. Джейк ему локтем в бок: — Тихо. У него сейчас философская фаза. Я не отвлекаюсь. Франсуа стоит у самого края. Один шаг — и море примет его в свои ледяные объятия. И он это понимает. Он наконец понимает. — Ну что… — тихо спрашиваю я, кладя руку ему на плечо. — Готов поговорить по-настоящему? Его глаза мечутся — от меня к пустоте за моей спиной, словно там может скрываться кто-то, кто спасёт его от неизбежного. Я отмечаю каждое подрагивание, каждый обрывистый вдох, как плечи вздрагивают при каждом движении. Чувствую почти физически, как у него с каждым вздохом сжимается горло, будто воздух сам пытается покинуть его тело. Я делаю к нему несколько быстрых шагов — и в этот же миг пальцы впиваются в его плечо ещё сильнее. Наклоняю его ниже, почти вынуждая смотреть прямо в глаза. И упиваюсь страхом, который в них растёт. Всё остальное отступает — остаётся только мы двое и холодное, первобытное ощущение контроля. — Вот если бы ты сидел в своей норе… — произношу тихо, почти выдыхая слова ему в лицо, наклоняя ещё ниже. — Тихо, как та крыса, которой ты и являешься… согласись, всё было бы по-другому. Он судорожно кивает. Рвано, неправильно, будто его голова сама пытается оторваться от шеи и убежать. Он снова оглядывается — влево, вправо, на Джейка, на Акселя, на пустой снег — на всё, что угодно, лишь бы не на меня. Нет. Так не пойдёт. Я резко встряхиваю его, будто выбивая из него остатки иллюзий. Голос мой поднимается, срывается на низкий рык: — Мне нужны блядские слова, — произношу, каждый звук будто впечатывая в него силой. — Д-да! Да… Боже… простите, простите… — он почти захлёбывается собственными всхлипами, глаза краснеют, наполняясь влагой и тонкими прожилками страха. Я разжимаю пальцы и отбрасываю его обратно на землю. Его тело падает в снег с глухим, мягким звуком.  Я медленно подхожу снова, присаживаясь на корточки так, чтобы он видел каждую черту моего лица. Двумя пальцами провожу по подбородку, обдумывая — что, к чёрту, с ним дальше делать. Он ползает, как сломанная марионетка, мысленно создавая жалкие схемы спасения. Я смотрю на него и вдруг улыбаюсь. Легко, почти по-доброму. Кивок — вперёд. Можешь идти. Бросаю взгляд к машине — Джейк с Акселем уже всё поняли. Они стоят спокойно, не вмешиваясь. Они знают, что это — игра. И знают, что Франсуа слишком туп, чтобы понять её правила. Он, конечно же, кидается к первому же направлению, которое кажется ему "свободой". Сначала ползком, потом, шатаясь, поднимаясь на ноги. И как только пятки касаются земли — он срывается в бег. Оглядывается судорожно, но не на тех, на кого нужно. Не на меня. Пока крыса глотает воздух и верит, что нашла выход, я достаю пистолет. Движение короткое, точное, механическое. Выстрел рвёт воздух. Оглушительный, хлёсткий, прекрасный. Франсуа кричит — нет, воет. Его нога подламывается, он валится в снег, а белизна расползается алыми нитями. — Н-нет… пожалуйста… — доносится до меня его рваная, мокрая мольба. — У тебя был шанс, — качаю головой, подойдя к нему и рассматривая его, как испорченную деталь. — Не подумай, я не монстр. Я, между прочим, цивилизованный человек. И именно цивилизованный человек может позволить себе холодную точность. Я хватаю его за волосы — снова — и начинаю тащить обратно к обрыву. Он кричит, захлёбывается, цепляется руками за снег, оставляя за собой размазанные кровавые борозды. — П-пожалуйста… — всхлипывает он, захлёбываясь болью, пока я тяну его к самому краю. — Я… я сделаю… всё что угодно… только не— А я продолжаю, перекрывая его вопли ровным голосом, будто читаю лекцию: — Не что? — перебиваю его спокойно, будто обсуждаю цену на овощи на рынке. — Не упаду? Не умру? Не разочарую богов, которые и так тебя не замечают? Я пинаю его в бок, чтобы он замолчал, и он катится чуть вперёд, ближе к обрыву. Ветер подхватывает его крик и уносит вниз. Вид красивый — а вот музыка, что его сопровождает, безвкусная. Я присаживаюсь рядом, тяжело, как будто устаю от всей этой суеты. Медленно, тщательно, чтобы каждое слово прорезало его, как скальпель: — Понимаешь, Франсуа… Я ведь действительно не монстр. Монстры — они хаотичны, непредсказуемы. А я… я очень последовательный человек. Я даю шанс. Ты его получил. Ты его выбросил. Всё честно, правда? Он дрожит, как мокрая собака. Его дыхание рвётся на части. — Я… умоляю… — Ты меня умолял? — я наклоняюсь ближе. Он трясётся так сильно, что челюсть дребезжит. — Когда слал мне свои убогие письма? Когда угрожал моим людям? Когда шёл за теми, кто под моей защитой? Я беру его за затылок, заставляя смотреть вниз, на бушующий Моретанн. Волны ломаются с такой силой, будто ждут, когда им подкинут кусок падальщика. — Посмотри на меня, — произношу я тихо, почти шёпотом, в котором звенит сталь. — Ты помнишь наш договор? Ты отказался платить, решил расплатиться услугой. Но услуга у меня стоит куда дороже. Ты выбрал ношу, что тебе не поднять. И именно в этом была твоя роковая ошибка. Он пытается отпрянуть, но я удерживаю его легко, почти нежно. — Я ведь действительно цивилизованный,— продолжаю, улыбнувшись уголком губ. — я не собираюсь тебя сбрасывать. Нет. Я хочу всего лишь справедливости. Так что окажи услугу - сдохни. Он всхлипывает, и этот звук уже вовсе не человеческий. Я поднимаюсь. — Ребята, — бросаю через плечо. Джейк подходит первым, хватая жалкое тело за воротник, как пустой мешок. Аксель отходит в сторону, поморщившись — он не любит кровь, но своё дело знает. Франсуа пытается дёрнуться, но сил уже нет. — Макс… пожалуйста… Я… я заплачу… Я… умоляю… не — Я медленно поднимаю руку, заставляя его замолчать. — Ты уже заплатил. Просто — не тем, чем рассчитывал. Я смотрю на него сверху вниз, на эту разваливающуюся кучу страха, соплей и алой крови. Качаю головой и, разворачиваясь, иду обратно к машине. Снег под ботинками хрустит глухо, как будто старается заглушить то, что неизбежно произойдёт позади меня. И всё же тишину разрывает выстрел. Короткий, холодный, как приговор. Следом — тяжёлый, глухой удар о скалы внизу, будто само море с отвращением приняло ненужный мусор. Я не оборачиваюсь. Его история уже завершилась. Мои ноги сами привели меня сюда. Кажется, с того самого дня, когда я потерял обоих родителей, я не переступал порога этого места. Помещение открытое, полуразрушенное, и снег свободно проникал внутрь, занося всё пространство за считанные часы. Но, несмотря на это, здесь почти ничего не изменилось. Каждая кисть, каждая банка с краской, каждый холст — всё стояло точно так же, будто время замерло и только ждало моего возвращения. Я сделал несколько шагов вперёд, и ботинок зацепился за что-то, скрытое под тонким слоем снега. Опустив взгляд, увидел маленький, плотно скрученный свёрток бумаги. Наклонившись, я поднял его пальцами, осторожно развернул… но внутри не оказалось ничего. Пусто. Абсолютно. Сжав губы, я отодвинул от стены табурет, на котором уже успел осесть снег, стряхнул его и сел перед холстом. Окинув помещение внимательным взглядом, понял, что на краски и кисти рассчитывать не приходится — всё высохло, замёрзло или пришло в негодность. Единственным доступным инструментом оказался одинокий карандаш, забытый кем-то рядом с переполненной урной. Я протянул к нему руку. Карандаш казался удивительно тёплым — будто его держали всего секунду назад. Абсурдная мысль, ведь я прекрасно знал: это невозможно. Скорее уж температура моего тела опустилась настолько, что даже дерево казалось горячим. Я перекатил его между пальцами, чувствуя шероховатость старого лака, и лишь тогда заметил едва различимые царапины на грани корпуса. Буквы. Инициалы. Кажется, в детстве я любил помечать маленькие вещи… Я положил карандаш рядом и повернулся к холсту. Полотно было чистым, без единого мазка. Оно словно насмешливо отражало всё, что я старательно избегал много лет.  Я поднёс карандаш к поверхности, не зная, с чего начать. Линия не приходила. Рука зависла в воздухе, а пальцы судорожно сжались. Я почти почувствовал, как что-то сзади меня сдвинулось — лёгкое, едва уловимое шуршание, будто снег осыпался с предмета, которого не должно было быть. Я медленно обернулся. Помещение выглядело так же, как прежде. Но странное ощущение наблюдения продолжало скользить по коже холодными иглами. Я вздохнул, подавляя внезапный нервный смешок, и вернулся взглядом к холсту. Первая линия легла неожиданно легко — ровная, уверенная. Затем вторая, третья. Пальцы двигались сами, будто вспоминали давний, почти забытый ритуал. Я рисовал не зная что, подчиняясь импульсу, который выталкивал линии изнутри наружу. И лишь спустя несколько минут я понял, что вывожу знакомые черты. Лицо. Это было лицо человека, который неизменно приходил ко мне во снах, чьи глаза мерцали цветом молодой травы, будто в них отражался каждый порыв ветра, каждый шёпот неведомой мне жизни. Александрия… Имя вспыхнуло в голове так ярко, словно кто-то произнёс его шёпотом прямо мне в ухо. Я поднёс руку к холсту. Пальцы — озябшие, онемевшие от сквозняка — осторожно скользнули по линиям её лица. Я задержался на тонких завитках волос, нарисованных словно на одном дыхании. В груди что-то болезненно сжалось, будто невидимая петля стянула сердце. Мой ритм сбился — и я вдруг понял: то, что я теперь знаю, не просто изменило всё… оно идёт вопреки самому миру, который я считал неизменным. — Знаешь, иронично, что спустя столько времени ты пришёл именно сюда, — раздалось за спиной. Голос не застал меня врасплох. В отличие от тех, кто называл её змеёй — тихой, незаметной, скользящей, — я прекрасно знал: Изабель Вайт только выглядит хищницей. Внутри неё живёт пугливый кролик, который привык прятать хвост, лишь бы никто не заметил, насколько он хрупок. Я выдохнул, опуская руку от холста. Повернулся к ней медленно, не торопясь — будто боялся вспугнуть то зыбкое равновесие, что держало мою голову на поверхности. — Иронично? — я усмехнулся, но в голосе больше усталости, чем насмешки. — Единственная ирония здесь в том, что ты пришла ко мне. — Поверь, не по своей инициативе, — фыркнула она, проходя дальше в мастерскую. Остановилась напротив холста, наклоняя голову к боку, и её губы растянулись в тихой, почти невольной усмешке. — Сколько ни смотри, а они действительно похожи. — Изабель, что ты тут делаешь? — моё терпение начало стремительно истончаться. — Клянусь, сегодня у меня нет ни сил, ни нервов. Так что, прошу… не выводи меня. Она не ответила сразу. Просто стояла, всматриваясь то в рисунок, то в меня, будто пытаясь уловить, что именно происходит у меня внутри — и насколько далеко зашёл хаос, с которым я сам ещё не разобрался. Минуту, две, тишина словно натягивала пространство между нами. — Ты уже всё понял? — наконец спросила она. Ей не нужно было уточнять. Мы оба знали, о чём речь. — Да… — выдох сорвался сам собой. Я снова перевёл взгляд на лицо, выведенное моей рукой — на плавные линии, на волосы, которые я помнил так отчётливо, будто мог провести по ним настоящей ладонью. Она была прекрасна. Опасно прекрасна. И факт её возвращения — в снах, в памяти, в каждом обрывке реальности — означал лишь одно: Тишина перед бурей закончилась. Те годы… годы, когда всё начиналось. Годы, которых я не помнил — или не хотел помнить. Годы, в которых всё пошло наперекосяк. Все они сплелись в неподъёмный сгусток информации, что давил на виски сильнее любого кошмара. — Меня назначили профессором в Академии, — тихо произнесла Изабель, разглядывая свои пальцы, словно пытаясь спрятаться в их линиях. — Ты что, блять, издеваешься? — я резко выпрямился, словно меня ударили током. — Это не я решаю, Максимильян, — она прикусила нижнюю губу — жест, который выдавал её нервозность куда сильнее слов. — Мне это не нравится так же, как и тебе. Но… у нас нет другого выбора. — Выбор есть всегда, — я ткнул пальцем себе в грудь. — А твоё появление там только всё усложняет. Она встретила мой взгляд и на мгновение закрыла глаза, будто собираясь с силами. — И это значит лишь одно: времени больше нет. Я опустил голову на сцепленные руки. В затылок ударила тупая боль, как предупреждение — или как напоминание. — Цикл начал свой ход, — сказала она уже ближе. Изабель подошла, положила ладонь мне на плечо и сжала. — Ты полностью… в игре. Из груди вырвался хриплый, животный звук, но я молчал. — Найди то, что ему нужно, — продолжила она. — И всё это закончится. — Закончится? — я резко оттолкнул её, едва удержавшись от крика. — Ты сама-то хоть веришь в то, что говоришь? Иза, ты никогда не была ни наивной, ни тупой. Она отвела взгляд, словно на секунду увидела что-то за моей спиной. Или в моём будущем. Но мне было плевать. Мне нужно было выговориться — вылить всю накопившуюся желчь, и было совершенно всё равно, что под удар попадёт именно она. — Всё схлестнулось в один узел, — выдыхаю я, чувствуя, как голос становится резким, ломким. — Прошлое, настоящее, будущее. Всё в один ебаный момент. И, поверь, Иза, ты круглая идиотка, если правда думаешь, что они примут нас обратно в свои объятия. Я качаю головой, не узнавая собственный смешок — сухой, обожжённый. — Даже если мы каким-то чудом выживем, — продолжаю я, — они первыми снимут с нас шкуру. Им не нужен ни ты, ни я. А Александрия… она всадит мне пулю в лоб и не дрогнет. Она не умеет дрожать. И чтоб ты знала — я сам наведу на себя курок, если придётся. Её глаза вспыхивают. Ярость, обида, боль — всё разом. — Не один ты страдаешь, — отвечает она, сжав кулаки так, будто готова пробить ими стену. — Не тебе одному больно, ясно? Я каждый день прихожу туда… в этот грёбаный комплекс… и провожу опыты. Наблюдаю. Записываю. Следую за показателями, как за показателями лабораторной крысы. И ты ещё смеешь говорить, что только ты чем-то жертвуешь? Каждый борется как может. Каждый несёт свою часть ада. Я фыркнул, хотя в груди что-то болезненно дёрнулось. — Ах да, точно, — говорю, тихо и опасно. — А как тебе такое: копаться в голове любимой женщины? Не наблюдать со стороны — влезать туда. Понимать, что ты не просто лезешь в её жизнь, а взламываешь её память, её сны, её прошлое. Наше прошлое.  И главное — что это делаю даже не я сейчас. Я поднимаю на неё взгляд. — А я будущий. Пауза становится колючей, как первый лед. — Ахуенно, да? — усмехаюсь горько. — Предел мечтаний. Её взгляд стал острым, как осколок льда. — Видишь, Максимильян? Даже будущий ты всё равно делает только то, что он хочет, — произнесла она слишком спокойно, почти равнодушно. И именно это добило. Я едва не захлебнулся злостью. Горло сдавило, будто я проглотил раскалённый уголь. — Пошла нахуй, стерва, — процедил я, отталкивая её плечом и проходя мимо. — Да пошёл ты, мудак! — крикнула она мне в спину. Я не обернулся. Шёл всё дальше, чувствуя, как воздух режет лёгкие. За мной оставались тишина и её сорвавшийся, беспомощный плач — некрасивый, рваный, настоящий. Но даже он не смог меня остановить. У меня не осталось сил утешать кого-то, когда я сам трещу по швам. Когда весь мой грёбаный мир рушится так стремительно, что я не успеваю собрать даже обломки. Я сжал кулаки до боли. Я найду выход. Любой ценой. Я не позволю этому случиться. Я не позволю ей пострадать.