Часть 15

Согласно нашим проверенным источникам, предстоящий выпускной — или, как его называют в кулуарах, зимний бал — обещает стать по-настоящему грандиозным финалом уходящего года. Директор академии вместе со своим советом упорно хранит интригу, лишь намекая, что мероприятие посетят высокопоставленные особы. По словам инсайдеров, они появятся лично, чтобы поздравить выпускников, а заодно — прямо из первых рядов — присмотреть себе лучших из лучших. На этом у меня всё. С вами, как всегда, была ваша неизменная и любимая телеведущая — Элеонора Брай. Александрия Все ходили на взводе, особенно студенческий совет, который обязали заниматься подготовкой самых базовых, но требовательных элементов бала: украшениями, расстановкой столов, программой вечера и всем тем хаосом, что обычно остаётся за кадром. В этом совете была Саманта — и ещё пара ребят из других групп. Я никогда не видела её такой нервной и эмоциональной. Казалось, она появлялась одновременно в разных концах академии, словно разрываясь между обязанностями, поручениями и бесконечными просьбами. Как ей это удавалось — не знаю. Но точно знаю одно: с них требовали максимум, до последней капли сил. На общих сборах за последние дни только и говорили, что о бале. Разумеется, помимо вечной темы — тёмных земель и всего того дерьма, что от них исходит. Но всё равно выпускной стал центральной точкой обсуждений, будто именно там должен был случиться какой-то перелом. Если быть откровенной, после того как мы вернулись из того домика… после той ночи… всё будто застыло. Время перестало идти. Наши вызовы как гончих прекратились, задания исчезли, а занятия потекли ровно, предсказуемо, без малейших намёков на перемены. Жизнь стала напоминать воду, утекающую сквозь пальцы — ты чувствуешь её, но не можешь удержать ни секунды. Но стоило балу приблизиться вплотную, буквально дышать нам в затылок, как всё снова сдвинулось с мёртвой точки. В воздухе начали крепнуть перемены. Конец года всегда притягивал за собой что-то большее, чем просто смену расписания. Он поднимал волну, на которой уже нельзя было спокойно плыть. Больше никакой зубрёжки. Больше никаких тихих уголков, где можно спрятаться и перевести дух. Впереди — только опасные места, опасные люди, опасные решения. И целая куча загадок, которые придётся разгадывать на ходу. Хотя, возможно, эта мысль — «только вперёд» — станет моей личной мантрой на ближайшие пару лет. Боже, помилуй. Но сейчас у нас были дела поважнее — а именно моё новое, неожиданно любимое хобби: шпионаж. Мы понятия не имели, во сколько именно должна была состояться их встреча, поэтому устроили небольшое расследование, ориентируясь на расписание профессора Вайта и Деверо. По несложным вычислениям выходило, что вероятный промежуток — между восемью и половиной десятого вечера. Однако это означало ещё одну проблему: в это время коменданты особенно внимательно следили за тем, кто входит и выходит из здания. Нам лишняя шумиха была ни к чему. Единственным вариантом, который оставался и, к сожалению, считался «наименее безумным» из всех, было окно. Мы действуем молча, каждая подходит к своему костюму. Уже давно мы этим не занимались — неделями даже не прикасались к ним. И вот теперь мы снова здесь. Вместе. Я прикладываю ладонь к воротнику. Материал узнаёт меня — за секунду становится мягче, будто выдыхает. Хорошо. Значит, система в порядке. Делаю шаг назад и вставляю ногу в первый канал. Ткань холодит кожу и подтягивается сама, обхватывая голень и бедро. Вторая нога — и костюм уже втягивает меня внутрь, поднимаясь выше, как живая оболочка. К этому ощущению невозможно привыкнуть. Руки — по одной. Поднимаю левую, и микрошвы на рукаве расходятся почти незаметным движением. Сжимаю пальцы, пока ладонь полностью не входит в перчаточный модуль. Правую — так же. Когда обе руки внутри, костюм будто фиксирует факт: «объект загружен». Потом спина. Центральная линия соединяется сама — чувствую, как замок поднимается от поясницы к шее, срастаются микрошвы. Ни щелчка, ни звука. Только лёгкое натяжение, будто кто-то провёл пальцем вдоль позвоночника. Следующий этап — компрессия. Материал слегка стягивается по мышцам: бёдра, живот, рёбра, плечи. Ни грамма лишнего давления — всё рассчитано. Моё дыхание становится глубже, а тело — собранным, собраннее, чем без костюма. Телеметрия оживает. В груди лёгкая вибрация, как сердечный отклик. На внутренней стороне перчаток загораются микродиоды — значит, датчики пришли в норму. Делаю проверку движений — вдох, поворот корпуса, полуприсед. Ткань ходит за мной, будто знает, куда я двинусь до того, как я это решу. Если бы костюм был человеком, он был бы тем, кто всегда на шаг впереди. Воротник смыкается вокруг шеи. Теперь всё. Мы готова. Окно распахнуть оказалось проще простого — куда сложнее было заставить себя действительно лезть наружу. Стоило приподнять раму, как в лицо ударил сухой, хлесткий мороз, от которого мгновенно защипало глаза. Ветер вломился в комнату так яростно, будто пытался вышибить окно вместе с нами, и рама дрогнула в моих руках. Я наклонилась вперёд и взглянула вниз. Под стеной уже сгрудились сугробы — сероватые, неравные, с коркой снега, перемешанной с льдом. На первый взгляд выглядело будто мягко, но я прекрасно знала, что под верхним рыхлым слоем скрываются жёсткие, промёрзшие комья. Если сорвусь — никакой «пуховой подушки» ждать не стоит. Больно будет обязательно, и сильно. — Чёрт, — только и подумала я. — Ничего приятного. Но отступать было некуда. Мы слишком далеко зашли, слишком многое поставили на карту, чтобы теперь передумать. Да и выбора у нас попросту не было. — Итак, кто первый? — спросила Астрея у меня за спиной. Я втянула холодный воздух, собираясь с мыслями. — Господи боже, будто мы этого раньше не делали, — проворчала Ксинтия и без колебаний оттеснила нас обеих. Она перекинула ногу через раму с той лёгкостью, будто это был порог собственного дома, и, перебравшись на наружную сторону, обернулась к нам через плечо. — Не отставайте! — коротко бросила она и… отпустила руки. Я только успела выругаться, прежде чем её силуэт сорвался вниз. — Сумасшедшая сучка! — выкрикнула я, наблюдая, как она, как чертов цирковой артист, умудряется сделать сальто и приземлиться ровно в ближайший сугроб. — Сегодня удача явно на твоей стороне! — откликнулась ей Астрея, уже перебиравшаяся через раму. Она оказалась осторожнее: зацепилась за водосточную трубу, проверила опору, и, используя её как гибкий шест, плавно и почти грациозно спустилась вниз. На фоне Ксинтии выглядела настоящей артисткой вертикальных поверхностей. — Тоже мне, выпендрёжница, — буркнула снизу Кси, явно недовольная чужой элегантностью. — Мы вообще-то договаривались делать всё тихо, — прошипела я, в отчаянии следуя за этими двумя неугомонными существами. Но, как всегда, договорённости у нас жили недолго. Я спустилась не так эффектно, как они — но, по крайней мере, без падений и выкриков, способных поднять на уши половину корпуса. Земля под ногами провалилась всего на пару сантиметров, снег хрустнул, и я выпрямилась, стряхивая с перчаток ледяную крошку. Ксинтия уже стояла в полоборота, во все глаза глядя в сторону старого сада, словно пыталась расслышать что-то среди зимней тишины. — И где их точка встречи? — Ксинтия подошла ко мне почти вплотную, потирая ладони так, будто надеялась разжечь в них хоть немного тепла. — Где-то за академией, приблизительно, — откликнулась Астрея, глядя в темноту. — Кто-нибудь вообще знает, что там есть? — Предположительно — сад, который окружает всю территорию, — сказала я. — Он огромный, мягко говоря. Ксинтия недовольно цокнула языком, переступила с ноги на ногу, не переставая оглядываться, словно ждала, что из темноты на неё кто-то прыгнет. — Класс, — протянула она. — Может, стоило им маячок подбросить? Хотя бы какой-нибудь, чтобы не играть в «горячо-холодно» по снегу в полночь. — Давайте просто пойдём туда, — сказала я, поднимая руку и указывая направление, которое запомнила ещё днём. — Чуть дальше будет обрыв. Место уединённое, тихое. Если уж и встречаться тайком — то там. Ксинтия лишь фыркнула и первой двинулась вперёд, не дожидаясь обсуждений. — Чёрт, надеюсь, всё это закончится максимально быстро, — пробормотала она, пробираясь сквозь снег. — Иначе я лично под пытками из них вытрясу, ради чего мы тут мёрзнем. Мы с Астреей только переглянулись и синхронно пожали плечами, ускоряя шаг, чтобы не отставать от её пылающего энтузиазма. Мы шли почти вслепую: только хруст снега под ногами и редкие порывы ветра напоминали, что мир вокруг всё ещё движется. Фонари академии остались позади, их свет растворился в морозной дымке, и впереди раскинулась лишь тёмная масса сада — словно чёрная паутина, раскинувшая ветви в стороны. — Честно, — сказала Астрея, поджимая плечи, — раньше я думала, что этот сад романтичный. Теперь он выглядит так, будто тут кого-то закапывают. — Отлично, — буркнула Ксинтия. — Прямо настроение, помахать моим топориком. Я покосилась на них. Мы уже почти добирались до обрыва — было видно по редким извилистым тропкам, по сдвинутому снегу, по знакомому перепаду высоты. Здесь деревья росли гуще, и тени становились глубокими, вязкими. — Тише, — сказала я, поднимая руку. — Они должны быть где-то рядом. Замерев с поднятой ногой. Я жестом остановила их, потому что услышала что-то — тихий, приглушённый звук, едва различимый, но слишком ритмичный, чтобы быть случайностью. Будто кто-то торопливо шёл по снегу, стараясь при этом не шуметь. — Слышите? — прошептала я. Мы одновременно переглянулись. А потом — словно по сигналу — спрятались за широкими стволами старых деревьев. — Вижу, — прошептала Астрея. В ту же секунду её голубые глаза вспыхнули насыщенным, почти кроваво-красным светом. — На пятнадцать часов проскочил силуэт. Кто-то действительно пришёл. — Так, девочки, — выдохнула я, ощущая, как в груди поднимается знакомый, тягучий адреналин. — Похоже, у нас начинается самое интересное. — И тебе точно не понравится то, что ты увидишь, — Астрея наклонилась вперёд, чуть высовываясь из укрытия. В её голосе вибрировало предчувствие беды. — Ксинтия… Ксинтия застыла, будто её ударил морозный порыв, а затем осторожно, шаг за шагом, приблизилась. Так мы и оказались — втроём, почти соприкасаясь плечами, дыша одним холодным воздухом, глядя туда, где тени складывались в нечто тревожное. И тень, которую мы заметили раньше… оказалась Акселем. Он не просто шёл — он прорезал расстояние стремительным, рваным шагом, словно преследуемый самим собственным адом. Я скосила взгляд на Кси. Её лицо — каменная маска безразличия. Но я прекрасно знала её слишком хорошо: глаза бегали быстрее обычного, ресницы моргали с той учащённостью, которая всегда выдаёт шок. Она не ожидала увидеть его здесь. И уж тем более — не в таком состоянии. Минуты через две облака окончательно отступили, и луна осветила землю, открывая перед нами троицу людей, ставших причиной нашего общего, несоразмерно большого эмоционального раздрая. — Чёрт бы побрал… я вижу только то, что у них рты двигаются, — выругалась я, потирая переносицу, пытаясь сфокусироваться. Астрея напряжённо оглядывала окрестности, пока Ксинтия не ткнула пальцем в сторону ближайшего места, где можно было бы подслушать.Она показала на сугроб неподалёку. Большой, укромный, хоть и опасно открытый. Отсюда мы могли бы услышать. Но и нас легко могли заметить. Других вариантов не было. Мы двинулись туда — осторожно, медленно, почти скользя между тенями. Снег под ногами угрожал предательским хрустом, ветки тянулись, царапали костюмы, усложняя нам путь. Каждый шаг приходилось контролировать — будто мы двигались по тонкому льду, который мог треснуть от любого неверного движения. Мы добрались до сугроба и почти одновременно замерли, приседая, чтобы укрытие поглотило нас полностью. Снег коснулся колен сквозь ткань, холод пробрал до костей — но это было не важно. Важно было то, что мы наконец могли услышать. Голоса были приглушёнными, словно проходили через толстое стекло, но уже различимыми. Первым заговорил Максимильян. Он выглядел так, будто только что сошёл с обложки журнала: длинное чёрное пальто, идеально сидящее на плечах, кожаные перчатки, руки скрещены на груди. Лицо — суровое, почти каменное. От него ощутимыми, холодными волнами исходило нежелание находиться здесь. Он стоял неподвижно, словно высеченный из мрамора, и смотрел на луну. — Он собирается действовать через неделю, — произнёс Максимильян, выдыхая облачко пара. — Двадцатого декабря. — Подожди… но через неделю бал, — выдавил Аксель. Он тяжело дышал, будто бежал сюда без остановки. — Скажи мне что-нибудь, чего я не знаю, — отрезал Максимильян, и в его голосе сталь резанула по воздуху. — Вот блядство… — пробормотал Аксель. Мы слушали, стараясь свести любое движение к минимуму. В этот момент мы были похожи на мышей, застывших у самой кромки ловушки, — ещё секунда, и капкан захлопнется. — Нам неважно, когда он начнёт, — она до этого молчала, но теперь её голос прорезал тишину. — Важно то, как всё пойдёт дальше. Она стояла в белой шубе. Ветер играл её волосами, перебирал пряди, словно любопытные пальцы. Она медитативно поглаживала тёплую шкурку Веги, и от этого движения веяло странным спокойствием — как будто только она одна знала, что будет дальше. Максимильян едва повёл плечом, будто стряхивая с себя её слова — или стараясь не выдать, насколько они его задели. — Дальше… — протянул он, взглянув на неё искоса. — Дальше всё, как всегда, пойдёт к чертям. — Ты стал до жути драматичен, — протянула Изабель. Пальцы на загривке Веги впились чуть сильнее, и огромная псина, уловив её напряжение, низко, предупреждающе зарычала в темноту. Аксель попытался изобразить усмешку, но она вышла кривой, почти болезненной. — В общем… я связался с ними, — сказал он, бросив быстрый взгляд на обоих. — Объяснил ситуацию. Они согласились, но, видимо, придётся передать, что планы меняются. Мы сокращаем сроки. Он вздохнул, провёл ладонью по голове, будто пытаясь приглушить назревающую боль. — И даже не думайте, что они были рады. Они, конечно, недовольны, — пробормотал он. — Чёрт… возраст ей не помеха. Шишка всё равно будет. Максимильян хмыкнул — коротко, почти беззвучно. От этого звука воздух стал ещё холоднее. — Недовольны… — повторил он, и в голосе прозвучала ледяная насмешка. — Что ж, придётся им свои недовольства запихнуть как можно глубже в глотку. Изабель подняла глаза — устало, почти с сожалением. — Чёрт, чувак… это же моя мама, — простонал Аксель, будто его только что ударили по чувствам. Максимильян не сразу ответил. Лишь угол его рта едва заметно дрогнул, выдав краткую тень улыбки. — Я знаю, — сказал он мягче, чем обычно. — Извини. Ты же знаешь, я всей душой её обожаю. Изабель тихо прыснула, прикрыв рот рукавицей, но тут же снова стала серьёзной — как будто смех в эту ночь был чем-то непозволительным для них. Максимильян вздохнул, качнув головой. — У тебя как обстоят дела? — спросил он, обращаясь к Изабель. Его взгляд впился в неё внимательнее, чем прежде. Она тяжело вдохнула. Я заметила, как дрогнули её пальцы — едва, но достаточно, чтобы понять: она держится из последних сил. — Я… почти закончила, — произнесла она, споткнувшись о собственное слово. — После каждого осмотра понемногу ослабляю действие инъекций. Думаю… успею к балу, — последние слова прозвучали почти шёпотом. В его голосе впервые за вечер промелькнуло что-то похожее на сожаление — хрупкое, мгновенное. — Мне не нужно “думать”, Иза, — сказал он тихо, но жёстко. — Мне нужно знать точно. Её взгляд столкнулся с его. И почему-то мне стало её жаль. Странно: я никогда не испытывала к ней особой симпатии, но и ненависти — тоже. Просто в эту секунду захотелось подойти и обнять. Слишком человеческое желание для такой ночи. — Я обещаю тебе, — она подняла ладонь и коснулась своей груди, как клятвы. — Обещаю себе… что вытащу его оттуда. Он будет свободен. — Голос сорвался. — Свободен… Тишина опустилась между ними плотным, непроницаемым слоем. Даже ветер перестал трогать ветви, будто боялся нарушить её хрупкое обещание. Аксель тихо сглотнул, явно пытаясь вернуть дыхание. — Ну… — он выпрямился, натянуто бодро улыбнувшись, — тогда давайте расходиться. Мне ещё нужно подготовить себя к балу с самой прекрасной девушкой в мире. Он явно надеялся развеять тяжёлую атмосферу, но надлом слышался в каждом его слове. Рядом со мной Ксинтия тихо прошептала себе под нос: — Это уже навряд ли… Я повернулась к ней и покачала головой — предупреждающе. Ксинтия прикусила губу. Разговор постепенно угасал. Шаги Акселя и Изабель всё дальше растворялись в ночи, становясь частью ветра, пока совсем не стихли. Мы остались сидеть в тишине, глядя в пустоту, которую никто из нас не решался нарушить. Слова иссякли — будто их и вовсе никогда не существовало. Тогда я услышала лёгкий звук. Хруст — осторожный, приближающийся. Кто-то ступал по обледенелой земле, и ритм шагов с каждым мгновением ускорялся. Моё сердце забилось гулко, отзываясь под рёбрами. Ксинтия рядом напряглась — так резко, будто кто-то невидимый натянул струны вдоль её позвоночника. Я почувствовала, как она почти незаметно сместила центр тяжести. Привычка, отточенная годами: готовность прыгнуть, ударить или раствориться во тьме прежде, чем противник моргнёт. Астрея поднялась первой. Медленно, бесшумно. Оперлась на носки, опускаясь в низкую стойку, и увела руку за спину, нащупывая лук. Шаги тем временем не утихали — наоборот, уже звучали прямо позади нас. Наше дыхание замерло вместе с ними. — Почему я даже не удивлён? — раздалось над моей головой хрипло, почти лениво. — Скажи мне, дорогая? Я запрокинула голову вверх, всматриваясь в темноту, откуда пришёл голос. — С каких это пор я стала «дорогой»? — ответила я, холоднее, чем планировала. В ответ — знакомая кривая усмешка, едва освещённая лунным светом. — У меня дежавю… или мы уже вели этот разговор? Луна легла на его плечи так откровенно, будто подмигивала мне: смотри сюда, детка, вот твоя слабость. Ксинтия мигом оказалась за моей спиной, словно тень сменила место. Астрея не опустила лук, но и не натянула тетиву — выжидала, оценивая, куда именно целить, если он сделает не тот шаг. Он же стоял расслабленно, будто пришёл на вечернюю прогулку. — Ты стала подозрительнее, — протянул он. — Раньше хотя бы делала вид, что рада меня видеть. — Рада — последнее, что я испытываю в данный момент, — бросила я, медленно поднимаясь, не отводя взгляда. Его усмешка стала шире, но мягче — опасное сочетание, которое он носил, как маску. — А вот это уже ближе к правде, — сказал он. — Ты всегда была милее, когда злишься. Астрея тихо втянула воздух — почти неслышно, но я уловила напряжение. Она ждала команды. Любой. Ксинтия прошептала мне в затылок, едва касаясь воздуха: — Скажи слово — и я его вырублю. Я не ответила. Он шагнул ближе — всего на полшага, но достаточно, чтобы мурашки расползлись по коже. Его глаза задержались на моих, изучая, ищут ли они бегства или вызов. — Что вы тут делали в такой поздний час? — спросил он тоном, которым задают вопрос ребёнку, пойманному со сладостями. — У нас к тебе тот же вопрос, Стив, — прошипела Ксинтия. Максимильян тяжело выдохнул, будто этот звук был продолжением её раздражения. — Слово ведьмам, кажется, никто не давал, — бросил он, хмурясь. — И почему, чёрт возьми, Стив? Она лишь безразлично повела плечами. — Потому что ты всегда лишний. — Господи, ну хватит, ребята, — раздался за нашими спинами усталый голос Астреи. — У нас, если что, атмосфера тут вообще-то напряженная. Стив — или уже Максимильян, если быть точнее — медленно провёл ладонью по лицу, будто стирал с него всю эту словесную грязь, что мы успели набросать за последние секунды. — Хорошо, сделаем так. Он говорил спокойно, почти лениво — будто решение ничего не стоило. — Вы двое, как милые, идёте сейчас в свою комнату. А ты… Его палец медленно остановился на мне. — Ты — пойдёшь со мной. — Она никуда с тобой не пойдёт, — взорвалась Кси, шагнув вперёд так резко, что воздух дрогнул. — Ладно, — сказала я. — Ладно?! — в унисон выдохнули они с Астреей, будто я предложила покормить волка собственными руками. Я развернулась к ним, стараясь держать голос ровным: — Девочки, у нас максимально странная ситуация. Я указала подбородком на него. — Он даже не пытается скрыть, что ему плевать на то, что мы их выследили и подслушали. Мы синхронно обернулись. Он стоял так же, как и секунду назад — спокойно, почти скучающе, — и совсем не скрывал, что всё это время наблюдает именно за мной. — Так что, если я пойду, это скорее нам в плюс. — Но если он что-то сделает… это глупо, Лекси, — прошептала Астрея, почти не двигая губами. Я подошла ближе, обняла их обеих, притянула к себе, позволив им почувствовать мой голос почти кожей: — Он меня не тронет. Я сама удивилась, насколько уверенно это прозвучало. — Просто знаю. Идите. Я скоро вернусь. Неохотно, с одинаковой тенью тревоги на лицах, они отцепились от меня и начали пятиться к общежитию. Я осталась на месте — между светом и тенью — а самый непредсказуемый человек на этом проклятом участке ночи стоял у меня за спиной. Кси остановилась ещё раз, сжала рукоять своего топора так, что хрустнули суставы, и направила лезвие прямо ему в грудь: — Если хоть волос с её головы упадёт, Стив,— её голос стал ледяным, — полетит твоя. Он даже не моргнул. — Поверь, ведьма, — сказал он ровно, без угрозы, без паузы, — если это случится, я сам отрублю её. Лично. — Выпендрёжник. — Заноза. — О боже! — простонала Астрея, схватив Кси за руку и утаскивая её прочь, прежде чем та передумает и запустит топор в его голову. Когда их шаги окончательно растворились в саду, тишина рухнула на нас, как холодный туман. Максимильян медленно обошёл меня по дуге, и вокруг нас тихо осыпался мелкий, сухой снег — будто воздух сам следил за каждым движением. — И наконец-то мы одни, — его голос стал ниже, тяжелее. — Такое ощущение, что ты этого ждал, — парировала я, не двигаясь. — Я надеялся, — ответил он, чуть склоняя голову, как признание, которое он не обязан был давать. Секунда. Другая. Он развернулся и пошёл вперёд — ровно, уверенно, даже не удосужившись проверить, последую ли я. И именно это — его ленивое равнодушие, его слишком спокойное «я знаю, что пойдёшь» — заставило мои ноги сделать шаг. За ним. Мы углублялись в ночь, оставляя позади узкую тропу, которая всё больше терялась в снегу. Он не оглядывался ни разу — будто был уверен в моей тени так же, как в собственном дыхании. — Ты хотя бы скажешь, куда мы идём? — спросила я, стараясь, чтобы вопрос не звучал просьбой. — Туда, где нас никто не услышит. Я тихо фыркнула. Он бросил через плечо — без улыбки, но с чем-то похожим на неё: — Тебе понравится.