Часть 16

Красота — она повсюду: вокруг и внутри, в дальнем и в близком. Она — это ты. Моя путеводная звезда, что соединяет каждую рассыпающуюся часть меня в целое. Александрия — И не подозревала, что здесь может быть такое место, — выдыхаю я, задерживая взгляд на небольшом домике, притаившемся между высокими елями. Он словно вырос прямо из снега: красное дерево стен ярко вспыхивает на фоне белизны, как разорванный огненный штрих среди тишины зимнего леса. Изнутри льётся тёплый, мягкий свет — зовущий, уютный, почти нереальный. — Боже… да это же почти Красная Шапочка, — смеюсь я, бросив взгляд на Максимильяна. Он вскидывает бровь, и я мгновенно смолкаю, удивлённо распахивая рот. — Красная… кто? — спрашивает он искренне. И у меня, кажется, на секунду останавливается сердце. — Подожди, ты серьёзно? Ты не знаешь историю про девочку и волка? — я жду хоть какого-то намёка на понимание, но он лишь спокойно качает головой. — Эм… ну… это детская сказка, — начинаю я, неловко поёживаясь. — Хотя, если подумать, не такая уж и детская, учитывая, что волк съел её бабушку, а охотники потом застрелили его, — нервный смешок вырывается сам собой, разрушая тишину вокруг. Максимильян смотрит на меня так, будто у меня внезапно выросла вторая голова — смесь ошеломлённого недоумения и едва заметного недоверия. — Это правда сказка для детей? — спрашивает он, нахмурив брови. — Поверь, это далеко не самая странная, — фыркаю я. — В другой ведьма печёт детей в печи. Он моргает медленно, словно пытается переварить услышанное. На его лице появляется знакомая мимолётная тень скепсиса, как будто он сомневается не в фактах, а в моей психике. От этого я невольно улыбаюсь. — Я поражена, что ты не знаешь таких историй, — выдыхаю я и поднимаю взгляд на домик, притаившийся среди елей. — В моём детстве на сказки просто не было времени, — он слегка пожимает плечами. — Да и дома… такие рассказы не ценились. — Знаешь, может, тебе повезло, — тихо говорю я, глядя на него снизу вверх. — В детстве всё казалось нормальным. А потом я выросла и поняла, что большая часть сказок — это, по сути, хроники какого-то серийного маньяка. Максимильян тихо хмыкает — коротко, почти незаметно. Порыв ветра трогает еловые ветви. Холод мгновенно пробирает до костей, и я сильнее кутаюсь в его пальто. Он отдал его мне без лишних слов — и хотя мой костюм сидит идеально, согрева в нём как в глыбе льда. Свет внутри домика дрожит, будто подмигивает нам, подзывая ближе. — Так куда ты меня всё-таки привёл? — спрашиваю я, щурясь на его силуэт. Максимильян засунул руки в карманы пиджака, шагнул вперёд и замер прямо перед дверью. — Это моя студия, — произносит он наконец. — Или мастерская. Называй как хочешь. — Значит, ты привёл меня в своё логово? — усмехаюсь я, не удержавшись. — На сегодняшнюю ночь я буду твоим волком, — он оскаливается чуть шире, чем это прилично, и протягивает мне руку. — И возникает вопрос… будешь ли ты моей Красной Шапочкой? Я поджимаю губы, глядя на него так, будто попала в сюрреалистичную мелодраму, написанную полусумасшедшим художником. — Если большой серый волк ответит на мои вопросы, — произношу я, — я буду кем угодно. Максимильян чуть наклоняет голову, глаза на мгновение темнеют. — Замечательно. Тогда прошу… Он делает приглашающий жест в сторону двери. И на секунду мне кажется, что сказки — не такие уж и выдумки. Хотя признаться, я всегда тяготела больше к взрослой литературе. Я делаю шаг вперёд и перехватываю его руку. Она тёплая, сильная, чуть грубоватая — будто он не художник, а человек, привыкший ломать вещи, а не создавать их. И всё же он ведёт меня осторожно. Максимильян Деверо так и остался загадкой. Дверь немного поскрипывает, но это не отменяет того факта, что я замираю. Студия — если это можно так назвать — встречает запахом дерева, краски и чего-то тёмно-пряного, как будто в воздухе растворено тепло чего-то живого. Пол освещён мягким янтарным светом ламп, и тени танцуют по стенам, словно неслышно шепчут друг другу. Но главное — картины. На стенах, на полу, на столах, на мольбертах. Иногда — начатые, иногда — будто забытые, иногда — неприятно завершённые. И все они… живые. Слишком живые. Взгляд магнитится к ним сам собой. — Это… — я поворачиваюсь к нему, но голос предаёт меня, становится тише, чем я хотела. — Это всё ты? Максимильян медленно закрывает дверь за собой. Свет падает на его лицо — делая черты резче, взгляд глубже, а тень под скулой — почти хищной. — А кто же ещё? — отвечает он тихо. Я прохожу мимо ряда полотен и замираю у одного: женщина, обернувшаяся через плечо. Лицо — наполовину в тени. Глаза — ярко зеленые, внимательные, будто она живёт внутри холста. И на её губах — чуть заметная, странная улыбка, слишком узнаваемая. — Она… похожа, — шепчу я. — На кого? — он подходит ближе. Его шёпот скользит по краю моего уха, как разряд, заставляя кожу вспыхнуть. Я медлю. Потому что женщина на картине похожа на меня. Это нервы… но нет, это определённо я. — Я… — кончиком пальцев скольжу по линиям узора, словно по обнажённой коже. — На меня. — Твой ответ? — его голос почти касается моей шеи. Пальцы в моих кудрях уже не играют — они удерживают. — Ты пойдёшь со мной на бал? Я медленно поворачиваюсь к нему лицом, позволяя себе рассмотреть каждую тень на его скуле, каждую искру в глазах. — Тогда расскажи… — шепчу так близко, что слова едва не касаются его губ. — Какие тайны ты прячешь от меня? Его зрачки расширяются. — На любой вопрос отвечу, кроме этих… — Опять ложь… — я прикусываю губу, пряча дрожь раздражения и желания. — Надо было всё-таки позволить Кси взять твою голову. А теперь… отойди. Дай мне пройти. — Рычание срывается с моих губ. Я резко выдыхаю, собирая в кулак всё своё терпение — и с силой отталкиваю его. Он отступает на шаг, но не падает, чёртова скала. С меня слетает это дурацкое пальто, к которому я почти прикипела симпатией, и я, сжав зубы, иду к выходу. Быстро. Зло. Как будто скорость может вытащить меня из этого абсурда, который, словно густой туман, прорвался мне в мозг, сердце, душу — и выжег остатки здравого смысла. Всё с того момента, как этот мужчина появился передо мной. Конечно же, как в грёбаных сериалах Астреи, я не успеваю уйти. Он перехватывает меня сзади, возвращая туда же, словно я пешка на его доске. Его руки смыкаются вокруг меня — не объятие, а кокон, силовой замок, проклятый капкан. Чёрта с два я так просто сдамся. С меня хватит. — Ещё раз повторяю, если ты меня сейчас не отпустишь… — шиплю, наступая ему на ногу так, что слышу его короткий вдох, — я оторву тебе конечности. Все. И первым пойдёт твой язык. — Тссс… успокойся, дорогая… — Пошёл. К. Чёрту. — Хорошо. Тогда на счёт три ты успокаиваешься, а я начинаю говорить, — он чуть отстраняет меня, чтобы увидеть мои глаза. Ждёт кивка. Глупец. Вместо него я выдёргиваю руку и демонстративно показываю ему средний палец. Он лишь усмехается. Чёртова самоуверенность. Одним движением — он разворачивает меня и ведёт к креслу. Я вырываюсь, но он сильнее. Намного. Он буквально усаживает меня, как непокорную зверушку, которую решил приручить. — Будем считать, что это твоё согласие, — произносит он и опускается на одно колено передо мной. Я наклоняюсь вперёд, холодно, остро: — Если хоть одно слово мне не понравится — я тебя убью. Он не отводит взгляд. Наоборот — будто впивается им в меня, раскручивая по одному нерву. Медленно кладёт ладони мне на колени, словно проверяет границы, которые давно уже перешёл. — Убивай, — говорит тихо. — Только дослушай сначала. Я дергаю коленом, сбивая его руки, но он остаётся на месте. Чёртов упрямец. — Тогда говори, — рычу. — Пока у меня есть настроение терпеть твой голос. — Ты думаешь, я играю с тобой, — начинает он наклоняя голову вбок, изучая меня. — Но всё гораздо хуже, чем ты предполагаешь. — Ошибся адресом, — я откидываюсь в кресле, скрещивая руки на груди. — Я не принимаю посылки с дерьмом. Он ухмыляется. Чёрт, как же бесит, когда он это делает. — Ты связана с тем, что случилось в зоне 0, — говорит он спокойно. — И, хочешь ты этого или нет, всё это — наша общая проблема. Я замираю на мгновение. Мгновение слишком короткое, чтобы собраться с мыслями, но достаточно, чтобы сердце забилось быстрее. Запись в моём ежедневнике… Он же не мог её прочитать, правда? — Я понятия не имею, о чём ты говоришь, — отрезаю резко, слова как стальные лезвия. — О, нет… — он наклоняется ближе, голос низкий, хрипловатый, будто тянет меня к себе невидимыми канатами. — Я знаю, что ты поняла меня, моя дорогая. Возможно, полной картины у тебя ещё нет, но куски пазла уже на месте. Его ладонь ложится на подлокотник кресла рядом со мной. Пространство между нами исчезает. Я чувствую, как воздух сжимается, нагревается, превращаясь в острие, которое колет в сердце и разум. Напряжение между нами свернулось в точку — плотную, раскалённую, опасную до безумия. Каждое движение его тела, каждый взгляд, каждый звук его дыхания будто обещает взрыв, и я знаю: одна неверная мысль — и всё может сгореть. — Послушай… — он отступает, медленно вставая, создавая пространство между нами, которое одновременно даёт и мне, и ему возможность дышать. — Этого не должно было случиться, понимаешь? Всё это… как замкнутый круг, который душит, сжимает тебя в тисках. А ты… — его взгляд становится колючим, — ты делаешь его ещё меньше, перекрывая мне воздух. Я хочу возмутиться, открыть рот — но он резко поднимает руку, заставляя меня замолчать. — Нет. Ты будешь молчать, — ворчит он, его голос низкий, почти хриплый. — У меня не было выбора. Я не идеален. Но всё, что я делаю… — он делает паузу, и каждая секунда словно тянется, давит, — делается только ради тебя. Даже если мои решения жестоки, даже если они тебя ранили… всё это ради тебя. Он делает шаг ближе, его дыхание касается моей кожи, горячее, тяжёлое, давящее. — И ты, чёрт возьми, усложняешь мне всё, даже здесь. За это, — он выдыхает, почти с отчаянием, — я тебя и люблю. Я сижу неподвижно, сердце колотится, мысли перепутаны, но всё же не удерживаюсь: — Кажется, ты торопишь события… — сиплю я, поражённая его словами. Он горько, тяжело вздыхает, качая головой, и я вижу на его лице не просто усталость, а глубокое поражение, боль и безысходность одновременно. — Нет… — начинает он тихо. — Я не тороплю. Точнее… да, тороплю. Но не для себя. Пауза. Его глаза полны того, чего я не могу полностью понять — решимости, страха и… уязвимости. — Я не понимаю… — я опускаю взгляд в пол, словно боюсь встретиться с его глазами. — Конечно, ты не понимаешь… — его голос звучит так, словно в нём осела вся усталость последних лет. Он опускается на колени передо мной, медленно, что‑то внутри него ломается вместе с этим движением. Его ладони ложатся на мои голени, и он упирается лбом в них, закрываясь от мира. Мои пальцы сами тянутся к его волосам. Никто меня не заставляет — просто в этот момент я не могу иначе. Я медленно, почти машинально перебираю его пряди, чувствуя их мягкость, слушая его тяжёлое, рваное дыхание, каждый вдох даётся ему с боем. — Милая… — его голос глухой, приглушённый, словно он говорит в пустоту. — Мне… мне правда очень жаль. Но я не могу подвергать тебя риску ещё больше. Он выдыхает, лбом сильнее прижимается к моим коленям, будто пытается спрятать там свою слабость. — Всё, что я прошу… — слова звучат почти как молитва, — это просто довериться мне. И помнить то, что я сказал. Я знаю… я знаю, как тебя пугают мои выражения, мои решения, весь я. Я понимаю это лучше, чем ты думаешь. Я продолжаю гладить его волосы, а внутри постепенно поднимается нечто острое — смесь жалости, боли и непонятного страха. — Но мне нужно было сказать это тебе сейчас, — тихо, почти шёпотом, но каждое слово трещит напряжением. — Чтобы в следующий раз… когда мы с тобой по‑настоящему увидимся… ты не забыла. Он поднимает голову лишь на долю секунды, и в его глазах — бездна. — И помнила, как сильно я тебя люблю. Сердце бьётся как бешеное, и каждый вдох кажется слишком громким в этой тишине, где только мы двое и наши чувства. — Никто из нас не ожидал, что ночь закончится так… — шепчу я, голос дрожит, едва слышно. Его ладони обхватывают мои колени крепче, как будто боятся, что я растворюсь в воздухе. — Да, — я наклоняюсь и мягко поднимаю его лицо за подбородок. — Я пойду с тобой на бал. На его губах появляется лёгкая, почти детская улыбка. Он тихо выдыхает, и в этом вздохе слышна вся его тревога и облегчение одновременно. Наши пальцы сплетаются, и в этом касании кажется, что мир исчезает вокруг. После чего он проводил меня в комнату, и на прощание поцеловал мою ладонь. Весь путь от его домика до корпуса общежития я шла словно во сне — снег либо перестал идти, либо продолжал падать, но это уже не имело значения. В голове словно навязчивая мелодия повторялся наш разговор. Я перебирала каждую деталь, каждую мелочь, но неизменно цеплялась лишь за два момента: он держит меня за дуру… и он меня любит. Боже… как это возможно? Войдя в комнату, я встретилась взглядом с двумя парами тревожных глаз, но сил отвечать на них у меня уже не было. Я рухнула на пол, позволяя слезам безудержно стекать по щекам. Девочки мгновенно окружили меня заботой, словно я снова была маленьким ребенком. Осторожно сняли с меня костюм гончей и уложили на кровать. Мы оказались прижаты друг к другу, и в этом тесном, тёплом объятии я начала медленно, с паузами, изливать всё, что наболело, не скрывая ни одной мелочи, делясь каждой мыслью и каждой эмоцией, словно выкидывая из себя бомбу, что так долго копилась внутри. — Я сдаюсь, он дебил, — бросила Ксинтия, откинувшись назад так бурно, будто этим жестом хотела стереть сам факт его существования. — У меня просто… нет слов, — выдохнула Астрея, сильнее сжимая меня в объятиях, словно пытаясь удержать от распада. — Хочешь чай с ромашкой? — Нет… спасибо. — Иногда, — протянула Ксинтия, театрально закатив глаза, — я думаю, что все представители мужского пола — законченные ничтожества. — Кси, давай не сейчас, — простонала Астрея, не выпуская меня. — Мы с тобой едва разошлись, а она не переставала ныть, какой Аксель мудак, что, мол, мутит какие‑то тёмные делишки за её спиной. — Эй! Я так не говорила! — я повернула голову, и моему взгляду открылось странное выражение её лица — смесь удивления, вины и чего‑то неуловимого. — Кси?.. — пробормотала я. — Да? — она подняла бровь. — Прости меня… за тот раз в библиотеке. Я в последнее время вся на нервах, мысли путаются, слова… сами вырываются. Ксинтия нахмурилась, но затем медленно опустилась рядом, придвинувшись ко мне настолько близко, что её холодный нос ткнулся в мою шею. Она тихо сопнула — почти по‑детски — и от этого жеста по телу прошла волна тепла. — Дурочка, ты не должна извиняться, — её голос звучал приглушённо, спрятанный в моей коже, и мне захотелось рассмеяться от её тёплого дыхания. — Это я виновата. Я и никто другой. — Не неси чушь, — отмахнулась я слабой рукой. — Нет, правда, — она упрямо покачала головой. — В этом есть и моя вина. Иногда мне кажется, что я ненамного лучше Деверо. — Это неправда, — я подняла руку и погладила её по волосам. — Ты и Астрея — лучшее, что есть в моей жизни. И что бы ни случилось дальше, это не изменится. На секунду наступила тихая, почти священная пауза. Комната дышала вместе с нами. — Я вас люблю, — тихо произнесла Астрея, словно боялась спугнуть момент. — Мы тоже тебя любим, — ответили мы с Ксинтией почти одновременно. И в этой маленькой, тёплой комнате, среди спутанных одеял и шёпота, мы действительно были целым миром.