Часть 17

Утро пришло тихо, будто боялось разбудить их. Она открыла глаза первой. За окном — белое. Не туман, не дым, не пепел. Снег. Настоящий, пушистый, лениво кружащийся в сером свете. Она приподнялась на локте. Он спал, уткнувшись носом в подушку, одна рука — под щекой, другая — всё ещё на её талии, словно даже во сне проверял: здесь ли. — Смотри… — прошептала она, и голос дрогнул. Он не проснулся. Она осторожно выбралась из-под одеяла, босые ноги коснулись холодного пола, и подошла к окну. Ладонь легла на стекло — тепло против холода. След от пальцев остался мутным, как маленькое облако. Снег падал. И никто не бежал. — Эй, — его голос, хриплый от сна, обнял сзади. Он подошёл, не включая свет, и обнял её за талию, прижимаясь подбородком к её плечу. — Что там? — Новый год, — сказала она. — Последний день. Надо украшать. Она молчала. Потом тихо выдохнула. — У нас есть гирлянды? — В коробке. На чердаке. Они не завтракали. Просто пили чай из одной кружки, передавая друг другу, пока он держал коробку с игрушками, а она — лестницу. Гирлянда была старой. Одна лампочка не горела. Он сел на корточки, выкрутил, подул, вставил обратно — мигнула. Зажглась. — Жива, — сказал он. Она встала на табуретку. Он — сзади, руки на её бёдрах. — Давай я, — прошептал он. — Подниму. Она кивнула. Он обхватил её талию, поднял — легко, будто она ничего не весит. Она потянулась к верхней ветке ёлки, пальцы дрожали — не от холода, а от того, что он держит. Гирлянда легла неровно. Она хмыкнула. — Криво. — Зато светится, — ответил он, и голос был прямо у её уха. Она не слезла. Обвила его шею руками, прижалась лбом к его лбу. — Не отпускай. Он не отпустил. Поднял выше — она обвила его талию ногами, как в тот раз, когда они прятались в сарае, но теперь не от страха. Поцелуй был медленным. Пыль от коробки, запах хвои, её смех — всё смешалось. — Пойдём, — сказал он, не отпуская. — Прогуляемся. Она замерла. — Куда? — По городу. Просто… пойдём. Она смотрела на него. Глаза — огромные, мокрые от снега за окном. — Без капюшона? — Без. Он надел на неё свой шарф — дважды обмотал, закрыл уши. Она уткнулась носом в ткань — пахло им. На улице было тихо. Снег хрустел под ботинками. Она шла, держась за его руку, и впервые не оглядывалась. У лотка с горячим шоколадом он остановился. — Хочешь? Она кивнула. Он купил две кружки. Она взяла свою — руки дрожали. Первый глоток — и слёзы. — Это… сладко, — прошептала. — Нормально? — Слишком. Он вытер ей щёку. Они шли дальше. Она споткнулась на льду — он поймал. Оба замерли. — Никто не кричит, — сказала она. — Никто. Снег падал на её ресницы. Он сдул. — С Новым годом, — сказал он. — С первым, — ответила она. — С настоящим. И они пошли дальше. Двое. По белому городу. Без следов. Без страха. Вперёд. Снег всё не кончался. Он падал крупными хлопьями, приглушал звуки, делал город мягким, будто кто-то накрыл его пуховым одеялом. Они шли, не спеша, и каждый шаг оставлял след — не для погони, а для памяти. В супермаркете было пусто. Только продавщица в красном колпаке зевала у кассы. Он взял корзину. Она — тележку. — Нам нужно всё, — сказала она. — Как у людей. Они набрали. Очень много, слишком много для двоих. Мандарины целую сетку, потому что «пахнут Новым годом». Сыр, который она никогда не пробовала. Бутылку красного — «не для пьянки, для соуса». Свечи, гирлянду запасную, конфеты в золотой фольге. В отделе одежды он остановился у полки с толстовками. — Смотри, — показал две одинаковые, серые, с крошечным оленем на груди. — Парные. Она посмотрела на него. Потом на толстовки. — Ты серьёзно? — Серьёзнее не бывает. Она взяла размер поменьше. Он — побольше. На улице он нёс пакеты. Она — мандарины в карманах куртки, как белка. — Зайдём в кафе? — спросил он у светофора. — Посидим. Она покачала головой. — Дома приготовим. Он не спорил. Людей было мало. Все, кто мог, сидели по домам. А они — вдвоём. Тоже семья. В машине было тепло. Печка гудела тихо. Его рука легла ей на бедро — не просто так, а чтобы чувствовать. Она положила свою сверху. Пальцы переплелись. Дорога домой — двадцать минут. Молчали. Только радио шептало «Last Christmas». Когда заехали во двор, она выскочила первой. — Я на кухню! — крикнула, уже снимая ботинки на бегу. Он нёс пакеты. Пять штук. Тяжёлые. Но улыбался. В прихожей — запах хвои, мандаринов, её духов. Они переоделись. Одинаковые толстовки. Она закатала рукава, он — нет. — Идиотски выглядим, — сказала она, глядя в зеркало. — Идеально, — ответил он. На кухне она командовала. — Ты — мясо. Я — салат. Он резал, она шинковала. Мандариновая кожура летела в мусорку, сыр — в миску. В какой-то момент она повернулась — и он уже рядом. — Попробуй, — протянул ложку с соусом. Она попробовала. Глаза зажмурились. — Слишком… вкусно. Он вытер ей уголок губ большим пальцем. Плита шипела. Чайник свистел. Гирлянда мигала в комнате. Они накрыли стол. Не как в ресторане. Как дома. Две тарелки. Две кружки. Одна свеча — кривая, но горит. Он налил вино. — За что пьём? Она подумала. — За то, что не прячемся. Чокнулись. За окном — снег. Внутри — тепло. На них — одинаковые олени. И впервые — тишина, в которой не нужно шептать. Часы на кухне пробили двенадцать — не громко, а словно шепотом, тик-так, и сразу же утонули в тишине, густой, как тёплое молоко. Они не считали секунды, не ждали курантов; просто лежали на диване под одним пледом, который пах мандаринами и их общим теплом. Она — между его ног, спиной к его груди, чувствуя, как каждый его вдох поднимает её тело, словно волну. Его ладони скользили под толстовкой, медленно, без спешки, обводя контуры живота, где кожа была особенно нежной, и пальцы переплетались с её пальцами, сжимая их чуть сильнее, чем нужно, чтобы напомнить: я здесь, я твой. На столе стояли две пустые кружки из-под какао, ещё тёплые на ощупь; кожура мандарина свернулась спиралью, как маленькая тайна; свеча догорала до половины, и её пламя дрожало, отбрасывая золотистые блики на их лица. Гирлянда мигала лениво, в ритме их дыхания — вдох, выдох, свет, тень. За окном снег падал тихо, беззвучно, укрывая мир белым покрывалом, и в этой белизне не было ни хлопков, ни криков — только их собственный мир, маленький и бесконечный. Она повернулась медленно, чувствуя, как его руки скользят по её бокам, помогая, не отпуская. Лицом к нему. Нос к носу. Губы почти касаются. — С Новым годом, — прошептала она, и её дыхание обожгло его кожу тёплым облачком. — С первым, — ответил он хрипло, голос низкий, вибрирующий в груди, которую она чувствовала под ладонью. — С настоящим. С тобой. Он поцеловал её сначала в уголок губ — лёгко, как перышко снежинки, но это касание разожгло искру, которая пробежала по её венам. Потом — в губы, медленно, глубоко, язык скользнул, пробуя вкус какао и мандарина, смешанный с их собственным, солоноватым теплом. Она ответила, приоткрыв рот, позволяя ему войти глубже, и её пальцы запутались в его волосах, притягивая ближе, пока не осталось ни миллиметра пространства. Она провела ладонью по его щеке — по лёгкой щетине, по шраму, который теперь был не напоминанием о боли, а картой их пути; по линии брови, где кожа была такой тонкой, что она чувствовала биение пульса под пальцами. — Ты улыбаешься, — прошептала она, губами у его уха, и её дыхание вызвало мурашки на его шее. — Ты тоже, — ответил он, и его руки спустились ниже, обхватив её бёдра, прижимая так, чтобы она почувствовала, как он реагирует на каждое её движение, на каждую дрожь. Ещё поцелуй — глубже, медленнее, с привкусом желания, которое накапливалось весь вечер, как снег за окном. Плед соскользнул на пол бесшумно, и она прижалась ближе, кожа к коже под одеждой, чувствуя жар его тела, который прогонял любой холод. Его ладони скользили по её спине, под лопатками, вычерчивая круги, а её — в его волосах, на затылке, прижимая, чтобы поцелуй не кончался. — Не отпускай, — прошептала она, голос дрожит, тело тает в его руках. — Никогда не отпущу, — ответил он, и его губы нашли её шею, ниже уха, где пульс бился быстро, как сердце птицы, и он поцеловал там, медленно, оставляя влажный след, который она почувствовала каждой клеточкой. Они не говорили больше ничего — слова были лишними. Только дышали вместе, в унисон; только касались, исследуя, запоминая; только целовались, тихо, тепло, долго, пока время не растворилось в их тепле. Снег за окном падал всё так же беззвучно. Гирлянда мигала, отбрасывая мягкий свет на их сплетённые тела. Свеча потухла, оставив лёгкий дымок ванили. А они — оставались в этой полночь, где весь мир сузился до вкуса губ, до тепла кожи, до биения двух сердец, которые наконец-то бились в одном ритме.

Утро первого января пришло тихо, как снег за окном — густой, белый, беззвучный.

Свет пробивался сквозь тяжёлые шторы, серый, мягкий, обволакивающий. Кровать оставалась королевской, чёрные простыни смяты, они пахли ими: потом, сексом, мандаринами с вечера. Элин проснулась первой. Тело её было расслабленным, но с лёгкой дрожью в мышцах, как после вчерашнего. Его рука лежала на её бедре, тяжёлая, тёплая, пальцы чуть сжаты во сне. Кольцо на её пальце, старое, серебряное, с "М", блестело тускло в полумраке. Она повернулась медленно, чтобы не разбудить. Поцеловала его в висок, легко, чувствуя вкус кожи, сна, его самого. Он не шевельнулся, только дыхание стало глубже, ровнее. Элин выскользнула из-под одеяла. Босая, голая, кожа покрылась мурашками от холодного воздуха. Пол из тёмного паркета прохладил ступни. Она пошла на цыпочках к шкафу. Дверцы шкафа были чёрными, матовыми, без ручек. Она открыла их тихо, с лёгким щелчком. Его вещи висели внутри: рубашки чёрные, серые, одна с пятном крови, старая, как память. Она провела пальцем по ткани, по шраму на рукаве. Роется в вещах, пальцы скользят между вешалок. Ищет толстовку, тёплую, его. Ноги длинные, босые, на холодном полу. Задница чуть вверх, когда наклоняется, кожа гладкая, с лёгкими следами от вчерашних зубов. Он видит её из кровати. Глаза приоткрыты, тёмные, с искрой. Улыбка кривая, сонная. Встаёт тихо, одеяло соскальзывает. Голый, шрамы на плече, на рёбрах. Кольцо на его пальце. Твёрдый, готов. Подходит сзади. Руки ложатся на её талию, тёплые, твёрдые. Прижался, тело к телу, жарко. Подбородок на её плече, дыхание в шею, горячее, с хрипотцой. — Ищешь что-то своё? — шепнул он, губы по мочке уха, зубы легко. Она вздрогнула, но не отстранилась. Улыбнулась, руки на его руках, пальцы переплелись. — Твоё. Чтобы пахло тобой. Он прижался ближе, бёдра к её попке, твёрдый, очевидно. — Всё моё — твоё, Ли Элин. Она повернулась в его объятиях, лицом к нему. Глаза в глаза, тёмные, живые. — Утро, псих. — Утро, зайчонок. Поцелуй медленный, глубокий, утренний. Язык лениво, но жадно, вкус сна, мандаринов, её. Она отстранилась на сантиметр, дыхание смешанное. — Новый год нужно начать правильно. Он улыбнулся шире, опасно. — С кофе? С мандаринами? — С секса, — сказала она, голос твёрдый, глаза блестят, смеётся. Он замер, потом рассмеялся тихо в её шею. Руки сжали талию. — Ты серьёзно? — Абсолютно. Но не просто. Она взяла его руку, провела по своей груди, по соску твёрдому, по животу, ниже, между ног, влажно, готова. — Помнишь подарки? Те, что ты прятал. Он выдохнул горячо, глаза потемнели. — Помню. — Я готова. Слово легло в воздух тяжело, финально. Он не спросил "уверена?", просто поцеловал жёстко. Руки в волосы, тянут, больно, приятно. Поднял её на руки легко, ноги вокруг талии. Спина к шкафу, дерево холодное, его тело жаркое. Поцелуй глубже, зубы, язык. Она стонет в его рот. Он понёс её к кровати, опустил медленно на спину. — Подарки сейчас. Встал к комоду чёрному, выдвинул ящик тихо. Коробка чёрная, бархатная, открыл. Внутри: наручники кожаные, чёрные, с пряжками, мягкие внутри; вибратор серебряный, гладкий, с пультом; плаг маленький, металл, с кристаллом красным, как свет в той комнате; маска чёрная, шёлк, для глаз. Показал по одному медленно. — Выбирай. Она села на колени, голая, кольцо блестит. — Всё. Но начни с наручников. Он улыбнулся криво, его. Взял наручники, кожа холодная. Она подняла руки над головой, запястья вместе. Щелчок тугой, не больно, твёрдо, кожа краснеет. — Сафворд как всегда. — "Красный". Но я не скажу. Он кивнул, поцеловал запястья над наручниками, вкус кожи, металла. Опустил её на спину, руки к изголовью, прикрепил цепью короткой, не двинуться. Она выгнулась, грудь вверх, дыхание быстро. Он взял маску шёлковую чёрную, завязал на глаза, мир тьма, только ощущения. — Чувствуй. Губы по шее, по ключице, по груди. Сосок в рот, зубы легко, она стонет. Руки вниз по животу, по бёдрам, раздвинул, колени вверх. Вибратор холодный к металлу, коснулся клитора легко. Включил низкую вибрацию, она вздрогнула, бёдра вверх. — Минхо… — Тише. Увеличил сильнее, она мокрее, стонет громче. Вошёл пальцами, два, глубоко, в ритм вибратору. Она вокруг него тесно, горячо. Взял плаг металл холодный, смазка из ящика холодная на палец. Коснулся сзади медленно, круг, давление. Она расслабилась, доверие. Вошёл плаг медленно полностью, кристалл снаружи красный блестит. Вибратор сильнее, пальцы глубже. Она кричит тихо его имя. — Ещё. Убрал пальцы, вошёл собой глубоко резко. Она полная спереди сзади, вибрация. Движения сначала медленно, потом быстрее твёрже. Наручники скрипят, кровать стучит. Она на грани дрожит стонет плачет от кайфа. — Минхо пожалуйста… — Кончи. Волна сильная, она сжимается вокруг него, плаг давит, вибратор жжёт. Он за ней глубже рычит её имя. Кульминация вместе тряска тепло пот. Выключил вибратор вынул медленно, плаг тоже, поцеловал там нежно. Снял маску свет яркий, её глаза мокрые счастливые. Развязал наручники следы красные красивые поцеловал каждый. — Ты идеален. Лёг рядом обнял тело к телу потные дрожащие. Они лежали в тишине после всего, тела оставались потными и дрожащими, переплетёнными так же плотно, как ремни на запястьях раньше. Вибратор теперь лежал на тумбочке полностью тихий и выключенный после использования. Плаг блестел в полумраке комнаты, его красный кристалл ловил слабый свет от снега за окном. Наручники были расстёгнуты окончательно, но следы на коже Элин всё ещё оставались красными и красивыми, словно временные татуировки. Она выдохнула первой в этой тишине, уткнувшись носом прямо в его шею. — Душ нужен нам сейчас, — прошептала она тихо. — Мы воняем после всего. Он улыбнулся своей кривой улыбкой, поцеловал её нежно в висок. — Вместе пойдём в душ. Они встали медленно с кровати. Ноги всё ещё дрожали у обоих. Он взял её за руку осторожно — кольцо на пальце оставалось серебряным с "Э". Провёл её в ванную комнату. Душ был огромным с чёрным мрамором и стеклянными стенами по всему периметру. Вода текла горячая, пар поднимался густо, словно дым от недавнего выстрела. Он включил душ первым, встал под струю воды, потянул её за собой ближе. Она прижалась спиной к его груди под водой. Вода стекала по его шрамам, по её следам от наручников на запястьях. Он взял гель с древесным запахом, который был его любимым. Намылил её плечи, руки и грудь медленно. Пальцы скользили по коже не сексуально, а чисто заботливо. Она повернулась к нему лицом, взяла тот же гель в руки. Намылила его тело по шрамам полностью. По царапине на лице прошла пальцами. По кольцу на пальце провела нежно. — Ты мой полностью, — шепнула она ему. — Даже с плагом в ящике комода. Он рассмеялся тихо под водой, поцеловал её прямо под струёй. — А ты моя полностью. Даже с красными запястьями от наручников. Они вышли из душа мокрыми. Голыми полностью. Он обернул её большим чёрным полотенцем. Себя обернул таким же. Вернулись в спальню вместе. Снег за окном продолжал падать густо. Тишина стояла в комнате. Телефон Минхо лежал на тумбочке. Экран внезапно загорелся ярко. 5 пропущенных звонков от одного номера. Все с подписью "2продажа.о". Элин увидела это первой глазами. Замерла на месте полностью. Пальцы сжали полотенце крепко. — Опять это сообщение, — сказала она тихо. — Как тогда на кухне в прошлый раз. Он взял телефон в руку. Пальцы оставались твёрдыми. Но не ответил на звонок. Положил обратно экраном вниз. Она смотрела на него прямо. Глаза оставались спокойными. Но в них стоял вопрос ясно. — Что это значит, Минхо? Он выдохнул воздух медленно. Сел на край кровати удобно. Полотенце лежало на бёдрах. — Не хочу говорить об этом. — Хочу знать всё подробно. Тишина повисла в комнате. Вода капает с её волос на пол. Капля за каплей. Капля за каплей. — Продажа оружия это? — спросила она спокойно. Голос оставался ровным полностью. Не обвиняющим нисколько. Он посмотрел на неё прямо, глаза оставались тёмными, грубо но осторожно ответил. — Нет, не оружие. Пауза растянулась длинной. — Органы. Слово упало в тишину тяжело. Как плаг на пол случайно. Элин не ахнула громко. Не отступила назад шагом. Не закричала "о боже" в ужасе. Только замерла на месте. Глаза расширились слегка. Шок стоял настоящий. Но не паника полная. — Органы человеческие, — повторила она тихо. Как пробует слово на вкус осторожно. Он ждал её реакции полностью. Бега в страхе. Страха в глазах. Но она стояла спокойно. Полотенце на ней держалось. Вода на плечах блестела. — Расскажи мне всё подробно, — сказала она. — Всё без утайки. Он выдохнул воздух грубо. Но спокойно в голосе. Потому что знал точно — она не сбежит от него. Не его Элин настоящая. Не Ли Элин любимая. — Я начал это дело давно, ещё после твоего предательства в прошлом, когда весь мой мир перевернулся и я решил измениться полностью навсегда. Тогда нужны были деньги срочно, и нужны они были быстро в больших количествах, чтобы встать на ноги и стать тем человеком которым я стал сейчас для нас. Оружие казалось вариантом в самом начале пути, но это была мелочь с высоким риском и низкой прибылью которая меня совершенно не устраивала в итоге. Он встал с кровати. Подошёл к окну ближе. Снег падал за стеклом густо. Город лежал внизу серый. — Органы оказались совсем другим делом полностью, они приносят чистую прибыль и всё происходит быстро и стоит очень дорого для правильных клиентов всегда. Клиенты всегда богатые люди полностью, которые сами больны или их близкие нуждаются в спасении срочно и они готовы платить любые суммы без лишних вопросов. Поставщики работают через чёрные клиники в Азии и Европе всегда, иногда даже в подвалах вполне легальных больниц с хорошей маскировкой и прикрытием. Он повернулся к ней лицом. — Я сам не режу людей руками и не убиваю их чтобы не пачкаться в крови напрямую и не оставлять никаких следов за собой. Всё что я делаю это организую процесс полностью: транспортировку в специальных контейнерах со льдом всегда, фальшивые документы и полную безопасность для всех сторон. Товар это сердца ещё бьющиеся свежие, почки в идеальном состоянии, печень подходящая — всё от доноров которые могут быть живыми или недавно мёртвыми по обстоятельствам. Согласие бывает иногда редко, но чаще его нет полностью потому что рынок работает жёстко и без лишней жалости к мелким деталям и людям. Элин слушала его внимательно. Не моргала глазами ни разу. Шок стоял в глазах ясно. Но не ужас полный. Интерес появился постепенно. Понимание пришло тоже. — Сколько это...? — спросила она. — Достаточно много всегда, чтобы купить этот дом целиком без кредита, паспорта для нас обоих, кольца и всю нашу жизнь без финансовых забот навсегда. Она кивнула головой медленно. — Почему не сказал мне раньше? — Не хотел чтобы ты знала всю эту тьму полностью, чтобы она коснулась тебя ещё глубже чем уже коснулась в нашей общей истории. — Я уже в ней полностью, — сказала она. — С тобой всегда. Он шагнул к ней ближе. Руки легли на её талию. Под полотенцем полностью. Кожа к коже снова. — Боишься меня теперь? — Нет не боюсь. Шокирована сильно. Но не боюсь тебя. Ты мой полностью. Даже с этим делом. Он выдохнул воздух горячо. В её волосы мокрые. Она обняла его сама. Руки вокруг шеи крепко. Пальцы в мокрых волосах. Он обнял её крепче полностью. Обмотал собой как пледом. Её шок весь. Её тело теплое. Её душу полностью. — Я не святой никогда, — шепнул он. — Никогда не был им. — Я не святая тоже, — ответила она. — Никогда не была. Поцелуй вышел медленным. Глубоким полностью. Вкус воды свежей. Правды горькой. Его полностью. Телефон завибрировал снова громко. "2продажа.о" на экране. Он не посмотрел на него. Только прижал её ближе к себе. К груди своей. К сердцу бьющемуся. К тьме общей. — Позже отвечу на это, — сказал он. — Сейчас только ты. Она кивнула в его шею. Снег падал за окном. Тишина стояла в комнате. Они оставались вместе. В тени полностью. В свете тоже. Навсегда без конца.