Часть 18

Январь стал мягче. Снег больше не падал, он таял.

Капли стекали с крыш тяжёлые, медленные, бились о подоконник тихим стуком. Будто кто-то считал секунды до её пробуждения. Капля. Капля. Капля. Элин стояла у плиты босая. На ней была его толстовка с оленем, серая, мягкая, рукава закатаны до локтей три раза. Подол едва прикрывал бёдра. Кольцо с «М» холодило безымянный палец каждый раз, когда она мешала кофе в турке. Ложка звякалась о медные стенки медленно, почти лениво. Запах горького кофе поднимался вверх, смешивался с запахом мандаринов, которые всё ещё лежали в вазе на столе. Кожура свернулась спиралью, как маленькая тайна. В ванной шумел душ. Минхо напевал что-то своё, низкое, без слов. Голос просачивался сквозь пар и дверь, обволакивал кухню тёплым туманом. Она знала эту мелодию. Он пел её только утром. Только когда был спокоен. Она подняла глаза. На верхней полке шкафа, за банками с рисом и гречкой, стояла коробка из-под обуви. Чёрная. Без надписей. Она знала, что внутри. Патроны. Ровными рядами, как конфеты в коробке. Латунные. Холодные. Тяжёлые. Палец дрогнул на ручке ящика. Душ затих. Дверь ванной открылась со скрипом. Он вышел, мокрый, полотенце низко на бёдрах, капли стекали по шрамам на груди, по рёбрам, исчезали в ткани. Подошёл сзади без звука. Руки легли ей на талию, твёрдые, тёплые. Подбородок на её плече. Вдохнул запах кофе, её кожи, утреннего сна. — Доброе утро, моя Ли, — прошептал в шею. Губы почти касаются кожи. Горячее дыхание. Она повернулась в его руках медленно. Поцелуй вышел лёгким, но долгим. Губы к губам, дыхание в дыхание. Её ладонь скользнула по его груди, остановилась на старом шраме у ключицы, провела по нему пальцем. Потом ниже, к столу, где лежал нож. Его нож. С гравировкой «Min» на лезвии. Чёрная рукоять. Холодная сталь. Пальцы сами потянулись. Коснулись металла. Лезвие было ледяным. Он перехватил запястье. Не больно. Просто удержал. Глаза в глаза. Тёмные. Глубокие. — Уже третий раз за неделю, — тихо сказал он. Голос хриплый после сна. — Тебя притягивает моя тьма, Элин? Она не отвела взгляд. Сердце стучало в горле. Громко. Отчётливо. — Да. Он провёл её пальцами по лезвию медленно, не порезав ни миллиметра. Металл был ледяным. Как его взгляд в первые дни. — Хочешь почувствовать её в руках? — Хочу. — Завтра, — он наклонился ближе, губы у её уха. — Научу тебя стрелять. Только стрелять. Не больше. Никогда не больше. Она кивнула. Глаза горели. Щёки горели. Всё тело горело. Кофе остыл на столе. Турка шипела забытая. Он прижал её к плите спиной, ладони легли на бёдра, задрали толстовку выше. Пальцы впились в кожу. Поцелуй стал жёстче. Глубже. Зубы. Язык. Её руки в его мокрых волосах, тянут вниз. Его — под тканью, ищут тепло между ног. Она была уже влажной. Готовой. Всегда готовой для него. — Минхо… — выдохнула она в его рот. — Тише, — прошептал он, поднимая её на руки одним движением. Ноги обвили его талию. Спина к холодной стене кухни. Полотенце упало на пол бесшумно. Он твёрдый, горячий, прижимается к ней сквозь ткань толстовки. — Завтра будешь держать в руках смерть. А сегодня — только меня. Она застонала тихо, когда он вошёл одним движением. Медленно. Глубоко. Плита за спиной обожгла холодом, его тело — жаром. Движения были неторопливыми, почти мучительными. Каждый толчок — как обещание: завтра ты станешь опаснее, но всё равно останешься моей. Кухня наполнилась звуками. Её стонами. Его рычанием. Стуком её спины о стену. Запах кофе смешался с запахом секса, с запахом его кожи, с запахом пороха, который уже витал в воздухе невидимый, но ощутимый. Он кончил первым, уткнувшись носом в её шею, рыча тихо её имя. Она — следом, сжав его внутри себя так сильно, что он зашипел и прикусил кожу на плече. Потом стояли, прижатые друг к другу. Дыхание смешанное. Пульс в унисон. Пот на коже. Капли с его волос падали ей на лицо. — Завтра, — повторил он, целуя запястье с кольцом. Губы мягкие. — Только стрелять. Обещай, что больше ничего не попросишь. Она кивнула. Лгала. Он знал. Всегда знал. Он отпустил её медленно. Ноги дрожали. Она опёрлась о стол. Он поднял полотенце, обернул вокруг бёдер. Подошёл к ней снова. Поцеловал в висок. — Кофе переварился, — сказал он спокойно. — Сварю новый, — ответила она, голос хриплый. — Нет. Оставь. Мне нравится горький. Он взял её за руку, пальцы переплелись. Провёл в гостиную тихо. Усадил на диван глубоко, в угол, где плед всё ещё пах мандаринами и ими. Сам сел рядом. Ближе. Полотенце соскользнуло чуть ниже. Он не поправил. Поднял её ноги себе на колени. Ладони легли на ступнях. Тёплые. Сильные. Пальцы надавили в свод стопы медленно, круговыми движениями. Она выдохнула тихо, откинулась на спинку дивана. Глаза закрыла. — Больно? — спросил он. — Нет. Приятно. Он улыбнулся. Едва заметно. Продолжил. Пальцы скользили выше, по щиколоткам, по икрам. Кожа покрылась мурашками. Толстовка задралась ещё, обнажила бедро полностью. Она открыла глаза. Смотрела на него. На шрамы. На кольцо на его пальце с «Э». На каплю воды, что всё ещё висела на реснице. — Минхо… — Ммм? — Расскажи хоть что-то. Он не остановился. Пальцы надавили глубже в мышцу. Она застонала тихо. — О чём, зайчонок? — О работе. О том, что ты делаешь, когда уходишь ночью. О контейнерах. О том, почему у тебя всегда кровь под ногтями, даже когда ты моешь руки по три раза. Его руки замерли на секунду. Потом продолжили. Медленнее. — Не надо тебе этого. — Надо. — Зачем? — Потому что я уже внутри. Полностью. Ты сам сказал. Он вздохнул. Пальцы скользнули выше, под толстовку, по внутренней стороне бедра. Легко. Намёком. — Я организую доставку. Всё. Больше ничего не надо знать. — Лжёшь. — Да. Она села прямее. Ноги всё ещё у него на коленях. Рука легла ему на грудь. Пальцы нашли старый шрам — тот самый, от её предательства. — Я не боюсь. — Я боюсь. За тебя. Тишина. Только капли за окном. Тик-так. Тик-так. Она наклонилась ближе. Губы почти касаются его губ. — Ты уедешь сегодня? Он отвёл взгляд первым. Первый раз за всё время. — Да. — Опять? — Опять. Она сделала щенячие глазки. Те самые. Те, от которых он всегда таял, даже когда ненавидел её. Губы надуты. Брови домиком. Глаза огромные, мокрые. — Возьми меня с собой. — Нет. — Пожалуйста… — Элин. — Минхо… Он убрал руки с её ног. Встал. Полотенце держалось на честном слове. Прошёл к окну. Снег таял, стекал по стеклу мутными дорожками. — Это не полигон. Это не игра. Там нет сафворда. Она встала следом. Подошла сзади. Руки обвили его талию. Щека прижалась к спине, между лопаток. — Я не прошу быть частью. Я прошу быть рядом. Он повернулся. Взял её лицо в ладони. Большие пальцы погладили скулы. — Ты и так рядом. Всегда. Даже когда я там, ты здесь, — он положил её ладонь себе на грудь, прямо над сердцем. — Вот тут. Полностью. Она уткнулась носом в его шею. Вдохнула. Запах кожи, воды, пороха, который всё ещё витал где-то между ними. — Когда? — Скоро. Ночью. — Я буду ждать. — Знаю. Он поцеловал её в макушку. Долго. Потом в лоб. Потом в губы — нежно, почти невесомо. — Иди вари новый кофе. Я приму душ ещё раз. Она кивнула. Но не отошла. Прижалась сильнее. — Я люблю тебя. Даже когда ты уходишь. — Я знаю. Он ушёл в ванную. Дверь закрыл тихо. Она осталась стоять посреди гостиной. Толстовка спустилась на место. Кольцо холодило палец. За окном капли продолжали падать. Тик-так. Тик-так. Как затвор, который завтра она нажмёт впервые. И как сердце, которое сегодня ночью снова будет биться в другом ритме. Запах пороха стал гуще. Он уже не прятался. Вечер пришёл быстро. Он уехал, когда за окном уже стемнело полностью. Она осталась стоять в прихожей, кольцо холодило палец. Дверь закрылась. Кодовый замок пискнул два раза. Тишина. Ночь тянулась долго. Где-то после трёх она почувствовала. Сначала тепло. Потом руки. Твёрдые, знакомые, легли ей на бёдра под толстовкой. Голос у самого уха, хриплый от дороги и мороза. — Я дома, зайчонок. Она прижалась спиной к его груди и заснула мгновенно, будто только его присутствие выключало весь мир. Утро пришло тихо, медленно, будто боялось разрушить то хрупкое спокойствие, в котором они спали. Свет серый, мягкий, неяркий — словно мир еще не проснулся полностью. Она открыла глаза первой. Несколько секунд просто лежала, слушая его дыхание у себя над ухом. Его рука тяжело и уверенно лежала у неё на талии, словно он держал её даже во сне, не собираясь отпускать. Тепло от его груди медленно проходило сквозь тонкую ткань её футболки. В комнате пахло зимой — холодный воздух просачивался из приоткрытого окна, смешиваясь с его запахом Что-то тёмное, спокойное, неизменное. Она чуть пошевелилась, и его объятия сузились, крепче прижав её к себе. — Уже? — пробормотал он, голос хриплый от сна. — Уже, — тихо сказала она, хотя могла бы лежать так весь день. Он провёл пальцами по её руке, по волосам, лениво, будто проверяя, правда ли она проснулась, или только снится ему. Потом, не спеша, поднялся, сел на край кровати, натягивая чёрный худи. Она ловила каждое его движение. Как он потянулся, как поправил рукава, как бросил взгляд на неё — короткий, но тёплый, тот самый, от которого всегда сжималось под рёбрами. Она тоже встала, кутаясь в его худи, который был ей почти до колен. Тепло осталось в нём от его кожи. Он протянул ей перчатки — кожаные, плотные. — Надень. Холодно. Он взял её руки, поочерёдно заправляя пальцы в каждый отдел, как будто это был какой-то ритуал. И, конечно, поцеловал каждый палец поверх кожи — медленно, не спеша. Они вышли на улицу. Машина стояла под тонким слоем инея. Снег хрустел так, будто трещал сам воздух. Он сел за руль, завёл двигатель, и кабина наполнилась мягким гулом. Одну руку положил на руль, вторую — привычно, естественно — на её колено. Она смотрела в окно, а он — вперёд, молча, но в этой тишине было больше общения, чем в любом разговоре. Когда они добрались до полигона, мир стал белым и пустым. Заброшенные мишени, ржавая арматура, снег по колено. Ветер еле шевелил её волосы, но его теплая ладонь на её спине удерживала её в настоящем. Он рассыпал патроны на капот — звон латунных гильз разрезал холод, как короткий аккорд. Рядом кладёт нож, просто привычным движением, без акцента. Потом подошёл к ней. — Готова? Она молча кивнула, хотя сердце уже начало биться быстрее. Он встал сзади, словно создавая вокруг неё невидимый круг безопасности. Его руки легли сначала на её талию, слегка поправляя, потом на бёдра. — Стойка. Да. Так. Он говорил спокойно, будто учил её дышать, а не держать оружие. Её плечи дрогнули. Он положил ладонь на одно. — Расслабь. Доверяй мне. Она выдохнула. Он вложил пистолет ей в руки, направляя их, как будто это была скрипка, на которой она делает первые ноты. — Смотри не на страх. На цель. На меня слушайся. Его грудь двигалась в ритме её дыхания. — В унисон. Вдох… Она вдохнула. — …выдох… Её спина соприкасалась с его грудью, и от этого становилось чуть спокойнее. — Хорошо. Держи так. Не думай. Просто повторяй за мной. Он поправлял её руки — мягко, уверенно. Его пальцы скользнули по её пальцам, направили, чуть согнули локоть, будто настраивая её под себя. — Я рядом, — тихо. — Не спеши. Дыши. И мир снова сжался до них двоих, холодного воздуха и тяжёлого, почти живого металла в её руках. Она сделала вдох — медленный, дрожащий — и нажала на спуск. Первый выстрел. Грохот был таким резким, будто сам воздух треснул пополам. Отдача ударила в неё, как чья-то сильная рука. Плечо отозвалось болью, резкой, горячей, и эта боль будто прошла по позвоночнику до самого низа спины. Мир дернулся — она едва не потеряла равновесие, просела на полшага назад и почти врезалась в него. Холодный страх мгновенно подскочил к горлу. Слёзы предательски защипали глаза. Она чувствовала, как дрожат пальцы, как дыхание сбивается, как внутри всё сжимается в маленький тугой узел. — Больно, — выдохнула она, не скрывая дрожи в голосе. Он поймал её, удержал, будто знал, что так и будет. Его руки обхватили её крепче. Одна легла выше талии, другая — поверх её рук, всё ещё сжимавших металл. — Знаю, — сказал он мягко, без тени раздражения. — Так и должно быть. Ты живая. Ты чувствуешь. Это правильно. Он наклонился ближе. Его губы коснулись её затылка — тихо, коротко, но так уверенно, что в груди у неё что-то дрогнуло, растаяло. — Я здесь. Дыши со мной. Он снова настроил её руки, будто настраивал струны на инструменте, который играл только для него. — Локоть чуть согни, — прошептал он. — Держи крепче, но не зажимайся. Всё будет. Он дышал ровно — и она, стараясь, подхватила этот ритм. — Ещё раз, — его голос был низкий, спокойный, почти ласковый. — Со мной. Только смотри вперёд. Дыши. Она глубоко вдохнула. Снег вокруг стал тише, белее, будто мир задержал дыхание вместе с ней. Второй выстрел. На этот раз отдача ударила меньше — или он просто удержал её сильнее. Боль всё ещё прошла по руке, но не с той злой резкостью. Она удержалась на ногах. Пуля ушла туда, куда он направлял её руки — не в цель идеально, но достаточно близко, чтобы она почувствовала это. Лёгкое, удивлённое потрясение внутри. Она попала. Она действительно попала. Он улыбнулся — не широко, но так, как улыбается человек, который гордится каждым твоим движением. Его руки обвили её чуть крепче, и он тихо сказал ей на ухо. — Видишь? Я же говорил. Тепло его дыхания скользнуло по её шее, и мир стал чуточку менее страшным. — Я… попала, — прошептала она, и голос уже не дрожал. Он вибрировал. От восторга. От удивления. От того, что она сделала это сама. Третий выстрел — ещё точнее. Четвёртый — уже без его руки поверх. Пятый — она сама перезарядила магазин, пальцы в перчатках двигались быстро, уверенно. С каждым выстрелом страх уходил глубже и глубже, оставляя место чему-то новому. Гордость. Жадность. Желание. Не его — своего. Она вдруг поняла. Аот оно, то, что она искала всю неделю, глядя на ящики, на ножи, на его руки с кровью под ногтями. Не просто быть рядом с тьмой. А держать её в своих руках. Контролировать. Хотя бы на секунду. Когда магазин опустел в пятый раз, она опустила пистолет. Руки дрожали — уже не от страха, а от переизбытка. Она обернулась к нему. Глаза горели. Щёки горели. Всё тело горело. — Ещё, — сказала она. Голос твёрдый. Он смотрел на неё долго. В глазах — гордость, смешанная с чем-то тёмным, почти тревожным. — Моя девочка схватывает быстро, — прошептал он и провёл большим пальцем по её нижней губе. Когда эхо десятого выстрела растворилось среди ржавых мишеней, он отступил на пару шагов, будто что-то прикидывая. Потом наклонился, поднял нож, вернул его в ладонь привычным, почти ленивым движением. — Смотри, — сказал он коротко. Она стояла рядом, чуть сбитая дыханием, ещё чувствуя вибрацию выстрела в руках, и наблюдала. Он взвесил нож на ладони. На секунду замер — тишина стала плотной, как снег под ногами. И в следующее мгновение лезвие мелькнуло в воздухе. Раз. Нож вонзился в мишень прямо в центр, в самое сердце десятки. Звук был глухим, приятным, как удар струны в глубине. Он тут же поднял второй. Два. Точно туда же — почти касаясь первого. Третий бросок был даже без замаха, чистое движение, отточенное, будто дыхание. Три. Все три ножа стояли в десятке, ровно, красиво, как будто так и должны были. Она смотрела на него так, как смотрят на огонь — и хочется подойти ближе, и страшно обжечься. Восхищение поднималось внутри, тёплое, невозможное. Он заметил её взгляд — и мельком, еле-заметно улыбнулся. — Твоя очередь, — сказал он. Он вложил нож в её ладонь, аккуратно, будто давал что-то хрупкое. Пальцами направил её пальцы, чуть повернул кисть. — Не бойся. Просто… отпусти. Он стоял позади, тепло его груди касалось её спины, но в этом было не напряжение, а спокойная уверенность. Она взмахнула рукой, как смогла. Нож вылетел — неловко, криво — и ткнулся в снег в метре перед ней, даже не приблизившись к мишени. На секунду повисла тишина. Потом она услышала тихий, совсем короткий смешок у себя над ухом. Не злой. Скорее — нежный, удивлённо-забавленный. Но всё равно укололо. Она резко повернулась к нему. — Ну спасибо… очень поддержал. Он поднял брови, всё ещё улыбаясь уголком губ. — Я не смеялся над тобой. Я просто… Он наклонился, подобрал нож. — …не ожидал, что будет настолько плохо. — Эй! — она вдохнула, возмущение теплым пламенем поднимаясь к щекам. Он тихо рассмеялся уже открыто — низко, мягко, с тем оттенком, что делает его смех почти касанием. Подал ей нож снова. — Давай ещё раз. У тебя получится. Я рядом. Она вздохнула, но взяла. Второй раз она уже не думала. Просто почувствовала вес в руке, холод стали, его взгляд на себе… и бросила. Нож на этот раз вонзился в снег у самой мишени. Неправильно, неглубоко — но гораздо дальше, чем прежде. Она повернулась к нему, расправив плечи. — Видел? Он подошёл ближе, наклонился, чтобы их взгляды оказались на одном уровне. — Видел, — сказал он тихо. И взгляд у него стал таким, будто видел он не бросок… а её. Она бросилась к нему, обняла за шею, прижалась всем телом. Он поймал, прижал крепче. Щека к щеке. — Ты опасна теперь для себя, — прошептал он ей в висок. — Только для себя, — ответила она, задыхаясь от эмоций. — Пока ты рядом — я в безопасности. Они собрали гильзы молча. Пистолет — в кобуру под его курткой. Нож — в ножны. В машине она смотрела на свои руки в перчатках всю дорогу. Пальцы всё ещё помнили вес. Отдачу. Власть. — Я думала, буду бояться, — сказала она тихо. — И что теперь? — Теперь я хочу ещё. И ещё. И ещё. Он положил ладонь ей на колено. Сжал. — Будет ещё. Когда я решу. Дома она чистила пистолет сама. Сидела на полу в гостиной, детали разложены на белом полотенце. Масло пахло резко. Щётка, шомпол, ткань — всё двигалось уверенно. Она не поднимала глаз, пока не собрала Глок обратно одним чётким щелчком. Он стоял в дверях, прислонившись плечом к косяку. Глаза тёмные. Гордость и тень беспокойства одновременно. — Это всё, что тебе нужно знать, — сказал он тихо. Она подняла глаза. Улыбнулась. — Пока, — добавила она. Он подошёл, присел на корточки перед ней. Взял её лицо в ладони. Поцеловал в лоб долго, тёпло. — Пока, — повторил он. И в этом «пока» было всё: обещание, предупреждение, любовь, и клетка, которую она теперь сама хотела носить. Пистолет лёг под её подушку. Тихий щелчок предохранителя — как точка в сегодняшнем уроке. И как начало чего-то нового внутри неё. Ночь была густой и вязкой. Город спал, а она нет. Телефон Минхо завибрировал в 03:27. Элин почувствовала это всем телом: он напрягся, рука на её талии сжалась на секунду, потом отпустила. Он встал бесшумно, будто и не спал вовсе. Она лежала с закрытыми глазами, считая его шаги в голове. Чёрные брюки. Чёрная рубашка. Пистолет под мышкой. Второй за поясом. Контейнер-холодильник из шкафа в коридоре — белый, с красным крестом, который давно стал просто рисунком. Он наклонился поцеловать её в висок. Холодные губы. Запах металла, морозного воздуха и его одеколона. — Спи, зайчонок, — прошептал. — Возьми меня с собой. Пальцы легли ей на щёку. Большой палец провёл по нижней губе, будто запечатал. — Никогда. Спи. Дверь спальни закрылась. Входная — с мягким щелчком. Писк кодового замка два раза. Тишина. Она лежала ещё час, глядя в потолок. Потом встала. Босые ноги по холодному паркету. Толстовка с оленем сползла с плеча. Пошла в прихожую, набрала код — свой день рождения, дату их первой встречи, «Minho», «Elin», «зайчонок». Красный огонёк мигнул насмешливо. Дверь не открылась. Она прислонилась к ней лбом. Холодное дерево. И впервые за всё время почувствовала, как внутри что-то сжимается. Не страх. Жгучее, болезненное желание. Не просто быть рядом с ним. А быть там. Где он сейчас. Где пахнет порохом, кровью и властью. Где он настоящий. Не тот, что целует её в висок и называет зайчонком. А тот, что возвращается с тёмными пятнами на руках и глазами, в которых нет света. Она хотела эту версию. Всю. Без фильтров. Без клетки. Телефон лежал на тумбочке. Экран светился.

Минхо

04:58

Не пытайся. Я знал, что ты встанешь.

Пальцы задрожали. Элин 05:17 Ты псих

Минхо

05:17

Твой псих.

Ложись спать.

Я скоро

Она села на пол в прихожей. Спина к двери. Колени к груди. Толстовка пахла им. Кольцо холодило палец. Элин 05:20 Мне не холодно мне тебя мало хочу туда, где ты сейчас хочу всё Ответ пришёл через минуту.

Минхо

05:21

Не проси

Не сегодня

Никогда не проси

Она сжала телефон так, что костяшки побелели. Элин 05:23 А если я всё равно захочу?

Минхо

05:23

Тогда я всё равно не пущу

Спи, Ли

Я дома через час

Она не пошла спать. Сидела на полу. Смотрела на дверь. В голове крутилось одно и то же. Его руки в крови, его голос по телефону, когда он говорит коротко и жёстко, его взгляд, когда он возвращается — пустой и одновременно полный. Она хотела быть частью этого. Не просто ждать в тепле. А стоять рядом. Держать его тьму в своих руках. Как пистолет на полигоне. Как нож. Как его жизнь. В 06:43 замок пискнул два раза. Дверь открылась. Он вошёл. Чёрный костюм в снежной пыли. На правой перчатке — тёмное пятно. Лицо усталое. Глаза тёмные, как всегда после ночи. Он посмотрел вниз. На неё. Сидящую на полу. Глаза красные. Губы сжаты. — Я же просил в постель, — сказал он тихо. Она встала. Медленно. Не подошла. Стояла на расстоянии двух шагов. — Ты опять запер меня, — голос ровный, но в нём дрожь. Обида. Горькая. — Я сохранил тебя. — Я не вещь. — Ты моя. Она отвернулась первой. Пошла в спальню. Не быстро. Не медленно. Просто пошла. Он снял куртку. Пистолеты — на полку в коридоре. Перчатки бросил в раковину. Пошёл следом. Она уже легла. На своей стороне. Лицом к стене. Одеяло подтянуто до подбородка. Он лёг сзади. Не обнял сразу. Просто лёг. Тишина. Потом рука легла ей на талию. Осторожно. Она не отодвинулась. Но и не прижалась. — Обиделась, — констатировал он тихо. — Да. — Зря. — Я хочу быть с тобой. Всюду. — Я хочу, чтобы ты была жива. Она повернулась резко. Глаза в глаза. — Я уже не та, что была месяц назад. Я стреляю. Я чищу оружие. Я не боюсь. Почему ты всё ещё держишь меня в этой… клетке? Он провёл пальцем по её щеке. Медленно. Нежно. — Потому что ты моя слабость, Элин. И если с тобой что-то случится, я не переживу. Понимаешь? Не переживу. Она молчала. Смотрела на него. На тени под глазами. На кровь под ногтем большого пальца, которую он не до конца отмыл. — Я не прошу быть частью твоего мира, — прошептала она наконец. — Я прошу перестать прятать его от меня. Он наклонился. Поцеловал в лоб. Долго. — Спи, — сказал он. Она закрыла глаза. Он притянул её к себе. Она не сопротивлялась. Положила голову ему на грудь. Слушала сердце. Ровное. Спокойное. — Я всё равно буду просить, — прошептала она в темноту. — Я знаю, — ответил он. — И всё равно буду говорить «нет». — Пока? — Пока ты дышишь, — сказал он тихо. — Пока ты моя. Она заснула первой. Он лежал ещё долго. Гладил её волосы. Смотрел в потолок. За окном рассвело. Снег падал тихо. А в квартире пахло порохом, кофе и их общей, неразрывной тьмой. Которую он всё ещё держал на замке.

Пока.