Часть 19

Он вернулся в начале пятого. Она услышала, как ключ дважды провернулся в замке, как тяжёлые ботинки упали в коридоре, как вода в душе шумела дольше обычного. Потом матрас прогнулся, и его холодные руки сразу нашли её талию под толстовкой. Он притянул к себе спиной, уткнулся носом в затылок и выдохнул так, будто весь день держал воздух в лёгких. Элин не шевелилась. Только положила свою ладонь поверх его и переплела пальцы. Он заснул мгновенно. Она — только когда почувствовала, что его сердце перестало колотиться, как сумасшедшее. Утро пришло серое, но тёплое. Январь всё ещё не решался быть зимой по-настоящему. Элин проснулась первой. Минхо спал на спине, одна рука под головой, вторая — всё ещё на её талии, будто даже во сне боялся отпустить. Волосы растрепались, губы чуть приоткрыты, на скуле свежий порез — тонкий, будто кто-то провёл ногтем слишком сильно. Она осторожно провела по нему кончиком пальца, не касаясь. Потом наклонилась и поцеловала прямо над порезом, едва-едва. Он не проснулся. Она выскользнула из кровати бесшумно, надела его серую футболку, ту, что пахла стиральным порошком и им, и пошла на кухню босиком. Яичница с хрустящими краями, тосты, кофе — горький, без сахара, как он любит. Запах заполнил всю квартиру. Минхо вышел, когда всё уже стояло на столе. В одних чёрных спортивных штанах, волосы влажные после сна, глаза полузакрыты. Он выглядел так, будто сейчас упадёт лицом в тарелку и заснёт прямо там. Сел на стул, опёрся локтями о стол, ладонью закрыл глаза. Элин поставила перед ним кружку, потом тарелку. Он пробормотал что-то похожее на «спасибо», не открывая глаз. Она подошла сзади, обняла за плечи, прижалась грудью к его спине. Поцеловала в висок — долго, тёпло. Он улыбнулся сквозь сон, повернул голову, нашёл её губы вслепую и поцеловал в ответ. Лениво, мягко. Потом всё-таки открыл глаза, потянулся за вилкой. Ели молча минут десять. Она сидела рядом, подперев подбородок ладонью, и смотрела на него. Он чувствовал этот взгляд. Чувствовал всегда. Но делал вид, что ничего не замечает: жевал, пил кофе, листал что-то в телефоне одной рукой. Когда тарелка опустела, он откинулся на спинку стула и выдохнул. Элин тут же встала, обошла его спину и без предупреждения села к нему на колени — лицом к нему, ноги по обе стороны его бёдер. Его руки автоматически легли ей на талию, скользнули под футболку, нашли тёплую кожу спины. Она обняла его за шею, прижалась ближе, положила ладони ему на грудь. Минхо приподнял бровь. Голос ещё хриплый после сна: — Что тебе, зайчонок? Элин набрала воздуха. Голосок мягкий, почти мурлыкающий, тот самый, от которого у него всегда внутри всё переворачивалось. — Мин… — Ммм? — Ну пожалуйста… один разочек… я же уже умею стрелять… я буду совсем тихая, как мышка… просто посмотрю, ничего трогать не буду, клянусь… Она провела кончиками пальцев по его ключице, потом ниже, к сердцу. Губы почти касались его шеи, когда она шептала. — Я даже дышать буду тихо-тихо… ты даже не заметишь, что я там… Минхо тихо рассмеялся — низко, в груди. Положил обе ладони ей на щёки, большие пальцы погладили скулы. Посмотрел долго. Очень долго. Глаза тёплые, улыбка ленивая, почти нежная. Элин замерла. Улыбнулась в ответ — широко, сияя, потому что уже знала этот взгляд. Это же «да», правда? Он наклонился ближе, почти коснулся её губ, и тихо, с той же улыбкой, выдохнул. — Нет. Улыбка сползла с её лица мгновенно. Глаза округлились. Губы приоткрылись. Она даже моргнула пару раз, будто не расслышала. — …Что? — Нет, — повторил он спокойно, всё ещё гладя её щёки. — Ни разу. Никогда. Элин надула губы. По-настоящему. Как ребёнок, которому не дали конфету. Отвернулась щекой к его плечу, спрятала лицо. — Ты ужасный, — пробормотала в кожу. Минхо снова рассмеялся, уже громче. Прижал её к себе крепче, уткнулся носом в волосы. — Когда ты злишься — самая красивая, знаешь? Она фыркнула, но не отодвинулась. Его ладони скользнули ниже, под футболку, легли на голую кожу поясницы, прижали ещё ближе. Губы нашли её шею — медленно, тёпло, оставляя влажные дорожки. — Не злись, — прошептал он в кожу. — Я же не железный… Прошёл почти месяц после того урока на полигоне. Минхо стал уходить чаще. Иногда на сутки, иногда на трое. Возвращался молча, пах порохом, кровью и морозом. Она больше не спрашивала «куда». Просто оставляла ужин на столе под салфеткой, чтобы не остыл, и ждала в постели. Если успевал до того, как она засыпала, она набрасывалась на него, как голодная. Срывала куртку, целовала до крови, пока он ещё не успел отмыться. Если нет, просыпалась от того, что матрас прогибается, и он тянет её к себе, холодными руками под толстовку. Каждое утро одно и то же. «Мин… ну хоть разок…» «Нет, зайчонок». Она дулась. Он целовал её в висок и уходил в душ. Она лежала и считала капли на стекле. И вот тот вечер. Он вошёл в два сорок три ночи. Снег на волосах, порез на скуле, глаза красные. Элин сидела на диване в его толстовке и носках, колени к груди, телефон давно разряжен. Не встала. Просто смотрела. Он снял куртку, бросил на пол. Пистолеты на полку. Перчатки в раковину. Подошёл, сел рядом. Голова упала на спинку дивана. Она молча взяла вату, йод. Провела по порезу. Он даже не дёрнулся. Потом вдруг взял её руку, сжал пальцы. — Завтра в одиннадцать утра, — выдохнул устало. — Только посмотреть. Только склад. Никакихого люда, никаких сделок. Один раз. И больше никогда не просишь. Элин замерла. Вата выпала из пальцев. Глаза расширились. Губы задрожали. Она смотрела на него секунду, две, три… А потом бросилась ему на шею так, что диван скрипнул, и они чуть не рухнули на пол. — Правда? Правда-правда? Минхо, ты серьёзно? Она смеялась и плакала одновременно, целовала его щёки, губы, порез, глаза. Он только тяжело вздыхал, обнимал её за талию и прятал лицо у неё в шее. — Ты невыносимая, — пробормотал в кожу. — Твоя невыносимая, — шептала она, перебирая его волосы, целуя макушку. — Я буду тихая-тихая, обещаю, ты даже не заметишь… Он вдруг встал, подхватил её на руки, как ребёнка. Понёс в спальню. Уложил на кровать, сам рухнул рядом, положил голову ей на живот. Тяжело выдохнул. — Спи, лиса. Утро покажет. Элин легла на бок, обняла его голову обеими руками. Пальцы сразу в волосы, перебирают прядь за прядью. Он закрыл глаза. Дыхание выровнялось почти сразу. — Я буду самой послушной, — шептала она тихо, гладя его по виску. — Самой тихой. Самой… Он уже спал. Утро пришло лениво и серо. Снег за окном падал крупными хлопьями. Минхо проснулся первым, в восемь тридцать. Поцеловал её в живот сквозь толстовку и пошёл варить кофе. Элин открыла глаза только в десять, когда он вернулся с двумя кружками и сел на край кровати. — Подъём, зайчонок. У нас час. Она вскочила, как ужаленная. В ванной — пять минут. Зубы, лицо, волосы в пучок. Вернулась в спальню и замерла перед шкафом. Перебирала его вещи, как на подиуме. Чёрные джинсы — слишком свободные, но её. Чёрный свитер с высоким горлом — его, пахнет им. Кожаная куртка — та самая, в которой он возвращается с «работы». Носки — его, до середины икры. На шею надела его цепочку с жетоном. В зеркале выглядела как его маленькая тень. Минхо стоял в дверях, прислонившись плечом к косяку, и смотрел. Улыбался едва заметно. — Ты уверена, что не хочешь свою куртку? — Нет. Хочу твою. Чтобы пахло тобой. Он подошёл, застегнул молнию на её куртке до самого верха. Поцеловал в кончик носа. — Правила помнишь? — Наизусть. Она схватила его за руку и потащила к двери. Лифт, гараж, машина. Всё как в тумане. Он завёл мотор. Она сидела рядом, колени подпрыгивали от нетерпения. Рука его легла ей на бедро — тёплая, тяжёлая. — Последний раз спрашиваю, — сказал он, не отрывая глаз от дороги. — Хочешь остаться дома? Элин повернулась к нему всем телом. Глаза горели. — Вези меня, Минхо. Прямо сейчас. Он выдохнул сквозь зубы и нажал на газ. Дорога заняла сорок минут. Он молчал. Она молчала. Только её колено подпрыгивало, пока рука Минхо лежала на нём тяжёлой плитой, чтобы не дёргалась. Склад был не второстепенным. Это был один из основных транзитных пунктов, просто сегодня «тихий день». Двое охранников у ворот узнали машину, подняли шлагбаум без слов. Внутри ангара. Полумрак, холод, запах солярки, масла и пороха. Высокие стеллажи, контейнеры, три человека в чёрном, которые явно не ожидали гостей. Минхо вышел первым. Обошёл машину, открыл ей дверь. Элин выскользнула, подняла воротник его куртки до носа и вдохнула. Он коротко кивнул двоим у входа. — Десять минут. Я в офис, потом уезжаем. Охранники переглянулись, но промолчали. Он ушёл внутрь маленького контейнера-конторы, дверь хлопнула. Остались трое. Все старше её лет на десять-пятнадцать. Один — высокий, с татуировкой на шее, второй — коренастый, с сигаретой в зубах, третий — молчаливый, с автоматом на плече. Элин не стала ждать. Пошла вперёд, между рядами. Пальцы сразу нашли холодный металл. Сначала АК-103 в разобранном виде. Она подняла затворную раму, повертела в руках, прищурилась на свет. — Новый газовый регулятор, да? Раньше стоял трёхпозиционный, теперь двух. Высокий с татуировкой поднял бровь. — Ты разбираешься? — Немного, — ответила она спокойно и положила деталь обратно. Точно в то же место. Дальше — коробки с патронами 7.62×51. Она подняла одну, потрясла. — НАТОвские? — Немецкие, DAG, — ответил коренастый, выдыхивая дым. — Дорогие суки. Она кивнула и пошла дальше. Нашла ящик с минами МОН-50. Откинула крышку. Внутри — шесть штук, аккуратно в ложементах. Она вытащила одну. Тяжёлая. Холодная. Провела пальцем по направляющей, по датчику цели. — Вот я и говорю, — сказала она, не обращаясь ни к кому конкретно, — вот эту херню надо взять и поставить на растяжку с сейсмическим датчиком. Тогда даже белка не пройдёт. Мужики переглянулись. Молчаливый с автоматом тихо присвистнул. Минхо вышел из офиса через семь минут. Увидел картину: Элин стоит посреди прохода, держит в руках мину МОН-50, как будто это новый телефон, и объясняет коренастому, почему пора переходить с ВОГ-25 на ВОГ-25П. Он замер в дверях. Лицо стало каменным. — Элин. Она обернулась, улыбнулась. — Смотри, какие красивые! Пятьсот готовых осколков, радиус тридцать метров. Я правильно помню? Минхо подошёл. Шаги ровные, но каждый будто бил по бетону. Взял её за локоть. Не сильно, но твёрдо. — Положи. Она аккуратно вернула мину в ложемент. Закрыла крышку. — Я ничего не трогала, просто смотрела. — Я сказал — смотреть. Не брать в руки противопехотные мины. Высокий с татуировкой хмыкнул. — Ли, я бы на твоём месте её пристрелил. Или женился. Минхо посмотрел на него так, что тот сразу заткнулся и отвернулся. Потом перевёл взгляд на Элин. — Оба варианта рассматриваю, — ответил он холодно. Элин подняла на него глаза. В них не было ни капли страха. Только интерес и лёгкая насмешка. Она уже Ли. По кольцу. По документам. По крови. И все здесь это знали. Минхо взял её за воротник его же куртки, чуть потянул вниз, чтобы наклонилась к нему. Голос тихий, только для неё. — Ещё раз возьмёшь в руки что-то, что может разнести пол-ангара, я тебя сам прикую к батарее. Поняла? Она кивнула. — Поняла. Но ты всё равно показал. Он выдохнул сквозь зубы. Отпустил воротник, но руку не убрал — легла ей на затылок, пальцы в волосах. Повернулся к остальным. — Всё. Уезжаем. Коренастый затушил сигарету о ботинок. — Девочка огонь, Ли. Где такую нашёл? Минхо не ответил. Просто повёл её к выходу, держа за куртку на спине, как подростка, которого поймали за школой. Она шла послушно, но на прощание обернулась и показала мужчинам язык. Те рассмеялись. У машины он открыл ей дверь, буквально усадил. Сам сел за руль. Завёл мотор. Молчал до первого поворота. — Ты чуть не взорвала ангар, — сказал наконец, не отрывая взгляда от дороги. — Я знала, что предохранитель стоит. — Откуда? — Видела. Красная метка вверх. Он сжал руль так, что костяшки побелели. — Ты невыносимая. — Ты уже говорил. Тишина. Потом он всё-таки выдохнул и положил ладонь ей на колено. Сжал. Не нежно. Просто держал. — Один раз, — повторил он в четвёртый раз за день. — Пока, — ответила она тихо и накрыла его руку своей. Машина выехала на трассу. Снег падал крупными хлопьями. Элин смотрела в окно и улыбалась. Она уже была внутри. Не полностью. Но достаточно, чтобы почувствовать вкус. А он знал. Обратного хода нет. Клетка осталась позади. Теперь он сам не знал, кто кого держит. Машина катилась по городу. В салоне почти тишина. Только шорох шин да тихое гудение двигателя. Его правая рука лежала на её бедре, тяжёлая, горячая, пальцы сжимали ткань джинсов так, будто он всё ещё держал её за ворот куртки. Светофор впереди загорелся красным. Минхо остановился. Рука не убралась. Элин повернулась к нему всем телом. Глаза блестели в полумраке. — Минхо. — Ммм? — Если я скажу одну вещь… ты меня не поругаешь? Он медленно выдохнул через нос. — Блять. Нет. Говори. Она прикусила губу. — Обещай сначала. Минхо повернул голову. Посмотрел на неё в упор. Голос усталый, но твёрдый: — Да, милая. Обещаю. Элин медленно сунула руку в глубокий боковой карман его куртки, которую всё ещё носила. Пальцы нащупали холодный пластик. Вытащила. М-18 «Клеймор». Та самая. Зелёный кирпич, шестьсот граммов С-4 внутри, надпись FRONT TOWARD ENEMY прямо перед его лицом. Тишина в машине стала абсолютной. Только красный свет светофора отражался на корпусе мины. Минхо смотрел на неё. Секунд пять. Десять. Потом очень медленно закрыл глаза и выдохнул так, будто из него выпустили весь воздух. — Элин. — Я ничего не активировала, — быстро сказала она. — Чека на месте. Предохранитель тоже. Просто… взяла. На память. Он открыл глаза. Взгляд был такой, что у любого другого уже поджилки тряслись бы. — Ты спиздила мину у меня на складе. — Технически она теперь наша, — поправила она. — Общая собственность супругов. Минхо молчал. Потом вдруг коротко рассмеялся. Один раз. Хрипло. Откинулся на подголовник. — Положи обратно в карман, — сказал он спокойно. Она послушно сунула мину обратно. Он перевёл светофор на зелёный, тронулся. Рука на её бедре сжалась сильнее. До боли. — Дома разберёмся, — добавил он тихо. Голос был ровный, но в нём звенела сталь. — Разберёмся, — согласилась она и положила свою ладонь поверх его. — Но ты же обещал не ругаться. Минхо не ответил. Только на следующем светофоре, не отрывая взгляда от дороги, произнёс: — Когда приедем, ты сама её разрядишь. Под моим присмотром. Голыми руками. — А если я откажусь? — Тогда я тебя привяжу к стулу и разряжу сам. А потом трахну прямо рядом с ней. Чтоб запомнила. Элин улыбнулась в темноте салона. — Договорились. Машина прибавила скорость. Мина лежала в кармане тихо. Как маленькая зелёная бомба замедленного действия. Их общая. Дверь квартиры закрылась с мягким щелчком. Элин даже не стала снимать ботинки: прошла прямо в спальню, бросила куртку на кресло, мину аккуратно положила на тумбочку, будто это была обычная шкатулка с украшениями. Она знала, что сейчас будет. Знала и ждала. Минхо не спешил. Снял куртку, повесил на вешалку. Пошёл на кухню. Поставил чайник. Достал свою любимую чёрную кружку. Насыпал чай медленно, будто каждую ложку отмерял. Пять минут тишины. Только шипение воды и тиканье часов. Потом он вошёл в спальню. Без кружки. Руки в карманах джинсов. Глаза спокойные, но в них уже горело. — Элин. Она сидела на краю кровати, спиной к нему, перебирала цепочку на шее. Посмотрела через плечо. — Да? — Иди сюда. Она встала. Медленно. Подошла. Он сел на кровать, раздвинул колени, потянул её за руку. Посадил к себе на бедро, лицом к себе. Ладони сразу легли ей на талию, притянули ближе, почти вплотную. Тишина. Только их дыхание. — Обещай, — сказал он тихо, но твёрдо. — Обещай, что больше никогда не попросишься со мной. Ни на склад, ни на сделку, никуда. Элин молчала. Глаза в глаза. Ни улыбки, ни слёз. Просто смотрела. Минхо выдохнул сквозь зубы. — Так и знал. Он провёл большим пальцем по её нижней губе. — Что мне с тобой делать, а? Она наконец открыла рот. Голос ровный, без капризов, без щенячьих глаз. Просто правда. — Мне правда интересно, Минхо. Мне нравится. Мне вообще не страшно. Я чувствую себя… живой. Там. Рядом с тобой. С этим всем. Он закрыл глаза на секунду. Когда открыл — в них было что-то тёмное, настоящее. — А мне страшно, — сказал он. Голос дрогнул. Первый раз за всё время. — Мне страшно, Элин. Страшно, что с тобой что-то сделают. Страшно, что однажды я не успею. Страшно, что кто-то посмотрит на тебя так же, как я смотрю на оружие — и решит, что ты тоже можешь быть трофеем. Он прижал её к себе резко. Лицо уткнулось ей в шею. Руки сжали так, будто боялся, что она исчезнет прямо сейчас. — Я не переживу, если тебя тронут. Понимаешь? Не переживу. Элин обняла его в ответ. Пальцы в волосы, гладят медленно. — Я знаю, — прошептала. — Я всё знаю. Но я не хочу быть просто твоей слабостью, которую прячут дома. Он отстранился. Взял её лицо в ладони. Глаза в глаза. Голос твёрдый, но в нём — вся боль мира. — Слушай меня внимательно. Я дам тебе свободу. Полную. Ключи, коды, карты — всё твоё. Хочешь — гуляй до утра. Хочешь — уезжай на неделю. Но в мои дела ты никогда не войдёшь. Никогда. Элин замерла. — Что? — Ты слышала. Свобода вместо тьмы. Выбирай. Она смотрела на него. Глаза расширились. Губы приоткрылись. — Ты… серьёзно? — Абсолютно. Тишина. Тяжёлая. Потом она вдруг рассмеялась. Коротко. Горько. — Нет. Она схватила его за ворот водолазки. Притянула к себе. Глаза в глаза, почти нос к носу. — Я не прошу выпустить меня из клетки. Я прошу впустить меня в твою. До конца. Я не хочу гулять одна. Я хочу стоять рядом, когда ты возвращаешься с кровью на руках. Я хочу быть той, кто чистит твоё оружие. Кто считает патроны. Кто держит спину. Я не хочу быть дома в тепле. Я хочу быть там, где ты настоящий. Минхо смотрел на неё. Долго. Очень долго. Потом выдохнул. Тяжело. Как будто сдавался. — Ты не понимаешь, о чём просишь. — Понимаю. Я уже давно не та, что была. Я стреляю лучше, чем половина твоих людей. Я не дрогну. Я не предам. Я твоя, Минхо. До конца. И ты это знаешь. Он закрыл глаза. Лоб к её лбу. Дыхание смешалось. — Если я пущу тебя… назад пути не будет. — Я и не хочу назад. Тишина. Только сердце стучит у неё в ушах. И у него — в груди. Он открыл глаза. Голос хриплый, почти шёпот: — Один раз. Одна настоящая ходка. Только смотреть. Если дрогнешь — всё. Домой. Навсегда. Договорились? Элин улыбнулась. Медленно. Опасно. Слёзы всё-таки выступили, но она не дала им упасть. — Договорились. Но ты уже проиграл, мой псих. Он поцеловал её. Жёстко. Как в последний раз. Как в первый. — Знаю, — выдохнул он ей в губы. — Давно знаю.