Часть 4

Музыка играла, парк жил своей особенной, тёплой жизнью. Соник уже и забыл, когда в последний раз так легко двигался, не пытаясь быть быстрее всех, не соревнуясь ни с ветром, ни с самим собой. Энджел кружилась рядом, её смех вплетался в аккорды гитары дяди Грега, и казалось, что этот вечер будет длиться вечно. А потом что-то изменилось. Соник почуял это раньше, чем увидел. Среди добродушных улыбок горожан, среди запахов цветов и свежей выпечки появилась чужая нота. Холодная. Скользкая. Музыка не стихла, но люди начали оглядываться. Толпа у входа в парк расступилась, как вода перед носом корабля. И этот корабль был отвратителен. К нему направлялся высокий худой кот. Лысая кожа тускло блестела в свете фонарей, крупные складки собирались на плечах и шее, а бесцветные глаза с вертикальными зрачками смотрели с такой приторной лаской, что Соника едва не передёрнуло. Кот был одет в слишком дорогой для этого парка костюм, и каждый его шаг звучал не как шаг, а как заявление. — Ангел, — разнёсся по парку вкрадчивый голос. — Я так и знал, что найду тебя здесь. Соник инстинктивно сделал полшага вперёд, заслоняя собой Энджел. Но она уже перестала кружиться. Её пальцы, ещё секунду назад сжимавшие его ладонь, вдруг напряглись. — Авель, — ровно произнесла она, и в этом голосе не было ни тени той мягкости, с которой она разговаривала со старушками и детьми. Только ледяная вежливость. Авель подошёл ближе. Его губы растянулись в улыбке, но улыбка не касалась глаз. Соник вспомнил, что́ Энджел говорила о сыне мэра: «он его к нам не подпускает. Говорит, сын — тот ещё урод». Теперь Соник понял, почему. — Какая прелесть, — мурлыкнул Авель, обводя взглядом танцующих, но быстро возвращая внимание к Энджел. — Ты всегда умела собирать толпу. Как же я скучал по этим твоим… представлениям. — Он сделал ещё шаг, наклоняя голову. — А я ведь слышал, у тебя новый… жилец. — Бесцветные глаза скользнули по Сонику, и в них мелькнуло что-то, отдалённо напоминающее презрение. — Как поживаешь, бегунок? Отец рад, что тебя наконец-то пристроили? Соник сжал кулаки, но Энджел вдруг выступила вперёд, вставая рядом с ним — плечом к плечу. — Авель, ты, как всегда, воплощение такта, — её голос стал сладким, почти таким же приторным, как его улыбка. — Но мы с Соником как раз собирались… прогуляться. Парк сегодня так и манит. — О, я составлю вам компанию, — тут же подхватил Авель, делая ещё шаг. Его рука потянулась к Энджел, и даже со стороны было видно, что он хочет схватить её за запястье, но маскирует это под галантный жест. — Давно мы не беседовали. Расскажешь, как тебе живётся под моим… присмотром. Он хотел сказать «под моей милостью». Соник это прочитал так же ясно, как слова на бумаге. — О, Авель, — Энджел вдруг рассмеялась — звонко, легко, будто он сказал что-то невероятно смешное. — Твоя забота — это, конечно, то, о чём мечтает каждая девушка. — Она сделала шаг к нему, и Авель на мгновение замер, польщённый. — Но, знаешь… Она оказалась совсем близко к нему, и Соник уже приготовился вмешаться, но Энджел вдруг сделала такое плавное, почти танцевальное движение, что Авель инстинктивно отшатнулся, чтобы не потерять равновесие. А в следующую секунду её пальцы сомкнулись на запястье Соника, и она прошептала ему прямо в ухо: — Бежим. Они рванули с места. Соник привык, что он всегда самый быстрый, но Энджел вела. Она не пыталась обогнать его, она задавала направление, ныряя в боковые аллеи, проскальзывая между деревьями, будто знала каждый камень и каждую корягу в этом парке. Соник просто не отпускал её руку и бежал следом, чувствуя, как в груди разгорается странный, почти забытый азарт. Сзади раздался визгливый крик Авеля: — Стой! Ты! Я… отец узнает! Все узнают! Но ему не дали договорить. Соник на бегу обернулся. Толпа горожан — те самые люди, которые только что танцевали и смеялись, — сомкнулась за их спинами, перекрывая Авелю путь. Кто-то уже кричал ему что-то нелицеприятное, кто-то просто стоял стеной, не пуская дальше. А потом Соник увидел, как пожилая белка, которой Энджел помогала донести сумки, с решительным лицом выплеснула содержимое ведра прямо под ноги коту. Помои. Самые настоящие. Авель взвыл, отскакивая, а вслед ему летели новые крики: — Не смей трогать нашу Энджел! — Убирайся! — Нашёл время, гад! Соник отвернулся и сосредоточился на беге. Энджел смеялась. Не тем ледяным, вежливым смехом, каким отвечала Авелю. Она смеялась взаправду — громко, задорно, запрокидывая голову, и этот смех перекрывал и шум парка, и крики, и даже стук собственного сердца Соника. Она всё ещё смеялась, когда они свернули в тёмный переулок, когда он потянул её за руку, укрываясь в тени высоких стен, когда они оба прислонились к холодному кирпичу, пытаясь отдышаться. — Ты… — выдохнул Соник, — ты… что это было? Но Энджел не ответила. Она стояла, прижимаясь спиной к стене, и смеялась. Негромко теперь, но с таким же упоительным весельем, будто они всё ещё кружились в парке, будто не было ни мерзкого кота, ни грязных помоек, ни браслета на её ноге, который тихо мигал в темноте. — Энджел, — позвал он, наклоняясь к ней. — Энджел, серьёзно. Кто это был? Почему ты… Она подняла на него глаза. Алые, влажные от слёз, которые никак не могли быть слезами горя. Только смех, чистый, безудержный, всё ещё трепетал на её губах. — Авель, — выговорила она наконец, ловя воздух ртом. — Сын мэра. Тот самый… — Она хихикнула, прикрывая лицо ладонью. — Ты видел его лицо? Видел, как он отпрыгнул от ведра? Ой, не могу… — Ты специально его разозлила, — понял Соник. — Тот танец… ты подошла к нему, чтобы он… — Чтобы он потерял равновесие, — кивнула Энджел, и в её глазах мелькнуло что-то острое, совсем не похожее на её обычную мягкость. — Авель терпеть не может, когда его двигают. Он всегда думает, что мир должен кружиться вокруг него. А тут — я. И ведро с помоями. — Она снова фыркнула, и смех вернулся, заставляя её сгибаться пополам. — Дядя Грег, наверное, ещё играет. А они все там… представляешь? Соник смотрел на неё и чувствовал, как что-то в его груди сжимается. Это было неправильно. Они только что сбежали от сына мэра, который явно не привык получать отпор, в неё могли бросать камнями, а она… она смеялась. И этот смех был заразительным. Неудержимым. Соник чувствовал, как его собственные губы начинают расплываться в улыбке, хотя разум вопил, что нужно задать нормальные вопросы: кто этот Авель, чего он хотел, будет ли теперь хуже, что делать дальше? — Энджел, — попытался он в третий раз, но она вдруг схватила его за руку — так же, как в парке, — и прижалась лбом к его плечу, всё ещё вздрагивая от смеха. — Ты только представь, — прошептала она, — он приехал в парк, чтобы сделать мне «сладкое предложение». Думал, я поведусь. А теперь он стоит в грязном костюме, а весь город знает, какой он… какой он… Она не договорила, но Соник понял. Он смотрел на её тёмные волосы, на красные отблески иголок, на этот странный, почти истеричный смех, который никак не унимался, и вдруг осознал. Она не просто веселилась. Она отпускала что-то. То, что копилось, возможно, долгие месяцы. И сейчас, в тёмном переулке, подальше от всех, она позволяла себе быть не «ангелом города», а просто девушкой, которая только что сбежала от человека, вызывавшего у неё отвращение. И этот смех был её победой. Соник осторожно положил свободную руку ей на плечо, чувствуя, как она всё ещё сотрясается от смеха. — Ну, — сказал он, наконец сдаваясь и улыбаясь, — если ты так смеёшься, значит, всё не так уж плохо. Энджел подняла голову. Её щёки раскраснелись, глаза блестели, а на лице сияла та самая яркая улыбка, которую Соник уже успел запомнить. — Соник, — сказала она, и её голос наконец стал спокойнее, хотя в нём всё ещё дрожали смешинки. — Ты даже не представляешь, как давно я хотела это сделать. — Сбежать от его сладких речей? — Нет, — она качнула головой, — увидеть, как он вляпывается в дерьмо. Буквально. Они переглянулись, и Соник не выдержал — расхохотался вместе с ней. Смех эхом отражался от стен переулка, и на мгновение Сонику показалось, что музыка из парка всё-таки догнала их, что весь этот странный город танцует где-то там, в свете фонарей, а они здесь, в темноте, просто дышат и смеются, и это тоже танец. Когда смех наконец начал затихать, Энджел вытерла глаза рукавом и виновато посмотрела на Соника: — Прости. Я должна была тебя предупредить. Но когда я увидела его… — Она передёрнула плечами. — Просто не смогла упустить момент. — Ничего, — Соник всё ещё улыбался. — Но кто он вообще такой? И почему ты так… — Авель — сын нашего мэра, — спокойно сказала Энджел, и её голос постепенно возвращался к привычной мягкости. — Мэр хороший человек, но сына он вырастить не смог. Авель считает, что город принадлежит ему, а я… — она помолчала, — что я должна быть благодарна за его внимание. — И он просто так ходит за тобой? А браслет? А Альберт? — Альберт его ненавидит, но ничего не может сделать. Мэр… — Энджел вздохнула, — мэр пытается оградить меня от Авеля, но тот находит способы. Сегодня узнал, что в парке танцы, и решил, что это отличный повод… показаться. — Показаться? — переспросил Соник. — Он же чуть ли не при всех к тебе полез! — Он хотел, чтобы все видели, — спокойно ответила Энджел. — Чтобы поняли, что я под его… защитой. — Она усмехнулась, и в этой усмешке было что-то жёсткое. — Но сегодня у него не вышло. Спасибо горожанам. Соник посмотрел на неё. В темноте переулка, освещённые только далёким отблеском фонаря, её красные глаза казались почти чёрными, но улыбка была той же — искренней, немного усталой, но настоящей. — Слушай, — сказал он, — а если он теперь… ну, не успокоится? Энджел пожала плечами с той же лёгкостью, с какой говорила о браслете: — Пусть попробует. Сегодня ему дали понять, что город на моей стороне. А ты… — Она посмотрела на него с любопытством. — Ты ведь не испугался? — Я? — Соник фыркнул. — Я быстрее него в сто раз. Если что — унесёмся так, что он и пискнуть не успеет. Энджел снова засмеялась, но теперь тихо, почти ласково. — А ведь и правда. Может, мне стоило нанять тебя своим телохранителем раньше? — Телохранителем? — Соник притворно нахмурился. — Я вообще-то здесь убийц ловлю. — Ага, — кивнула Энджел, — ловишь. А вместо этого танцуешь в парке и прячешься по переулкам. Хороший план. Соник хотел возмутиться, но понял, что она права. Он совсем забыл про папку с делом, про Альберта, про то, зачем вообще сюда приехал. Всё, что имело значение сейчас — это её смех, её рука, всё ещё лежащая на его плече, и странное чувство, что он наконец-то делает что-то правильное. — Ладно, — сказал он, протягивая ей ладонь. — Пойдём обратно? Или ещё погуляем? Энджел посмотрела на его руку, потом ему в глаза. Улыбнулась. — Погоди. Дай мне ещё минуту. Она отступила на шаг, прислонилась к стене и закрыла глаза. Соник молча стоял рядом, чувствуя, как вечерняя прохлада остывает на разгорячённой коже. Издалека всё ещё доносились приглушённые звуки гитары — дядя Грег, видимо, решил не прекращать концерт. — Спасибо, — тихо сказала Энджел, не открывая глаз. — За то, что не задаёшь лишних вопросов. Соник хотел сказать, что у него их миллион, но вместо этого просто кивнул. — Всегда пожалуйста. Они простояли так ещё несколько минут, и Соник поймал себя на мысли, что даже в этом тёмном переулке, даже после всего, что случилось, он чувствует себя так же спокойно, как тогда, в её маленькой уютной квартире. И это спокойствие было сильнее любой погони. Когда Энджел наконец открыла глаза и взяла его за руку, они пошли назад — не бегом, а шагом, медленно, словно у них было всё время мира. И впервые за долгое время Соник не хотел никуда спешить.