Часть 13 Исповедь Кастиэля

Я расскажу свою историю. Как я её вижу... Господи, надеюсь, Ты слышишь меня, хотя бы сейчас. «Я в этом мире уже очень давно. Я видел рождение звёзд, видел, как маленькая рыбка выползает из воды на древний берег. И я слышал, как мой брат говорил мне: «Осторожно, Кастиэль, не наступи на эту рыбку. На неё есть большие планы». Так родился первый человек. Я видел Каина и Авеля. Я видел, как Ной строил свой ковчег. Я на этой земле уже более четырёх с половиной миллиардов лет. Но за всё это время я так и не научился одному — понимать, правильно ли я поступаю прямо сейчас. Несколько моментов впились в мою память так ярко, что затмили собой целые эпохи. Знакомство с двумя парнишками, которые остановили Апокалипсис. Дин и Сэм Винчестеры. Они были... шумными, грязными, импульсивными и совершенно невыносимыми. И они научили меня большему, чем все тысячелетия моего существования. Они показали мне, как сражаться не потому, что тебе приказали, а потому, что это правильно. Как бороться за свою семью, даже если шансов нет. И что всегда нужно слушать себя, а не слепо выполнять чьи-то приказы. Даже... особенно... если эти приказы от Небес. Затем, тот самый судьбоносный вечер. Мы только что закончили одно дело. Дин обернулся ко мне, перепачканный грязью и кровью, и сказал: «Хей, Кастиэль, мы решили взять тебя с собой в отель Ель, в Чикаго. Надеюсь, ты не будешь против?» Я не понимал, зачем мне туда ехать. У меня не было никаких заданий, никаких поручений. Но внутри меня возникло яркое, настойчивое предчувствие, что я должен быть там. Что-то ждало меня в том месте. Что-то важное. Я просто кивнул и сел в их ужасную машину с контейнером для пиццы на крыше. Там, в баре этого отеля, я познакомился с ней. Кудрявая девушка. Она шла по коридору, уткнувшись взглядом в пол и не заметила, как влетела прямо в меня. Когда она подняла голову, чтобы извиниться, вся моя жизнь остановилась. Она смотрела на меня большими карими глазами, и в них я увидел отражение всего своего существования — все звёзды, все войны, всю пустоту — и всё это наконец-то обрело смысл. Её звали Тара. Затем, когда мы уже пришли в кафе, Дин пригласил её за наш стол. Когда она говорила, я не мог оторвать от неё взгляда. Я восхищался каждым её движением, каждым изгибом бровей, когда она улыбалась, каждой прядью её милой кудрявой причёски. Для меня эти ощущения были абсолютно новыми. Я впервые почувствовал, что такое душа. Не как метафизическая сущность, а как нечто живое, тёплое и трепещущее внутри. Я впервые почувствовал, что такое сердце, потому что моё - забилось чаще и громче, чем когда-либо за миллиарды лет. Она сказала, что работает редактором текста в типографии. Я никогда не увлекался чтением человеческой литературы. Но в тот момент что-то подтолкнуло меня — какая-то сила, куда более мощная, чем любая небесная воля, — и я сказал ей: «Можно мне взглянуть на них?» Она мило засмущалась, щёки её порозовели, но она кивнула. И она пустила странного, молчаливого парня в плаще к себе в номер. Это был самый важный порог, который я переступил за всю свою жизнь. На следующий день мы катались на сноубордах. Я постоянно падал. Это было смешно и нелепо. А потом... потом мы отдыхали в горячем источнике. Я помню, как она боялась войти в воду, боялась показаться мне неловкой. Я поддержал её за руку. Её кожа была тёплой, а моя ладонь вдруг перестала быть оружием — она стала опорой. И в тот момент, глядя на её счастливое, расслабленное лицо, озарённое лунным светом, я понял, что готов за эту хрупкую, мимолётную человеческую жизнь отдать всё. Все свои миллиарды лет. Всю свою силу. Всё, что у меня есть. Я помню, как мы танцевали. Звучала её любимая песня — мелодия, полная нежности и ритма, который я не мог уловить. Я совершенно не умел танцевать. Мои движения были неуклюжими, угловатыми, лишёнными всякой грации. Я был солдатом, созданным для битв, а не для этого. Но она… ей нравился этот момент. Она смеялась, глядя на меня, и в её смехе не было насмешки — лишь чистая, светлая радость. И в эту секунду я увидел это. В её глазах. Ту самую влюблённость, о которой я столько читал в человеческих книгах, но никогда не понимал. Она не была той девушкой, что влюбляется в каждого попавшегося парня. Её сердце было крепостью, и я, неловкий, странный ангел в плаще, каким-то чудом сумел в него пробраться. И остаться там навсегда, закрепив свою позицию. Так же, как и она в моём — в том месте, где раньше была лишь безмолвная пустота служения. Позже я узнал, что именно в тот вечер Купидон, этот несносный проказник, поставил на нас свои метки. И это означало, что наша любовь была судьбоносной. Предначертанной. Не просто случайностью, но частью великого замысла, который даже я не мог до конца постичь. Я помню, как мы ехали домой. Машина была наполнена тишиной, но это была лёгкая, счастливая тишина. Я провожал её до крыльца её дома. Мы прощались. И я… я хотел уйти. Старая привычка — исчезнуть, вернуться к своим обязанностям, подавить эти новые, пугающие чувства. Я сказал, что зайду завтра, но в глубине души уже строил стены, чтобы защитить себя… и её. Я дошёл до машины, где меня ждали Винчестеры. И встретил взгляд Дина. Он опустил стекло, и его лицо было непривычно серьёзным. — Кас, — сказал он тихо, но твёрдо. — Ты и вправду вот так просто можешь уйти? Ты уверен, что точно хочешь этого? Его слова попали прямо в цель. Я остановился, чувствуя, как внутри меня разрывается борьба. — Я не хочу её отпускать… — признался я, и мои собственные слова прозвучали для меня чужими. — Это очень странно, Дин, но… я не понимаю, что со мной происходит. Тут из машины вышел Сэм. Он встал напротив меня, его высокий рост заслонил свет уличного фонаря. — Если ты сейчас уйдёшь, — произнёс он серьёзно, глядя мне прямо в глаза, — ты никогда себе этого не простишь. Поверь мне! И в тот момент я понял. Понял, что должен действовать. Должен хоть раз за всю свою ужасно долгую жизнь по-настоящему попробовать жить. Не существовать. Не служить. А жить. Я развернулся и твёрдыми шагами направился обратно к её двери. Я настойчиво постучал. Она открыла почти сразу, будто ждала. В её глазах я увидел не удивление, а… удовлетворённую надежду. Она не успела ничего сказать, как я притянул её к себе и поцеловал. Это был не нежный поцелуй. Это было заявление. Обещание. Признание. Наша первая ночь прошла… на удивление прекрасно. Хотя я был абсолютно неумелым любовником. Мои прикосновения были неуверенными, я боялся причинить ей боль, боялся сделать что-то не так. Но она была терпеливой. Она направляла меня шёпотом, взглядом, мягкими руками. И в тот миг, когда наши души, кажется, коснулись друг друга, я понял, что все миллиарды лет моего существования были лишь подготовкой к этому моменту. К этому соединению. К этой настоящей, человеческой жизни, которую она мне подарила. Затем, я в тайне от всех, обратился к лучшему другу - Бальтазару, чтобы тот обучил меня «всем тонкостям человеческого сближения». Он, к сожалению, решил показать все на примере. Мне пришлось смотреть, хоть это было невыносимо неловко. Я помню, как мы отмечали Рождество. Простой человеческий праздник, который стал для меня лучшим днём в моей жизни на тот момент. Я впервые чувствовал не просто радость, а принадлежность. Принадлежность к чему-то тёплому, светлому и настоящему. Мы были на рождественской ярмарке, пахло глинтвейном, жареными каштанами и хвоей. Я вёл с Дином какой-то глупый, пошлый спор. И тогда я увидел её. Тара стояла под огромной ёлкой, смеясь чему-то, что сказал Сэм, и её щёки были розовыми от холода. Я подошёл к ней, взял за руку и притянул к себе. Она удивлённо взглянула на меня, а я просто поднял палец и указал на висящую над нашими головами омелу. Я к тому времени уже выучил эту традицию. Её глаза засияли, и она рассмеялась, а потом мы целовались под гирляндами, и мир вокруг просто перестал существовать. Я помню, как спустя несколько месяцев мы охотились на Всадника Голода. Это была ужасная, изматывающая охота. Я ощущал все её страдания на себе, каждую крупицу её боли, её страха, её усталости. Наша связь была настолько сильной, что это пугало. Именно тогда мы и узнали правду от самого Купидона. Этот насмешник явился нам и с ухмылкой признался, что пронзил нас своей стрелой. Но он сказал, что стрела лишь усилила то, что уже было. Что наша любовь была судьбой, написанной в самых древних звёздах. Я помню Апокалипсис. Драку Михаила и Люцифера. Хаос, который угрожал поглотить всё. Но даже среди этого конца света мои мысли были о ней. Я пытался защитить её, отвести в безопасное место. Но Люцифер был слишком силён. Он не стал убивать её. Нет. Он сделал нечто более жестокое. Он... забросил её в Пустоту. С «отсрочкой возвращения», как он с насмешкой сказал. Он просто щёлкнул пальцами, и её не стало. Я помню каждый мучительный день, что последовал за этим. Время слилось в одну сплошную полосу агонии. Она буквально пропала на год. Исчезла без следа. В моей душе, которая только недавно научилась чувствовать, снова поселился леденящий холод. Казалось, в ней пробили огромную, зияющую дыру, через которую выветрилось всё тепло, весь свет. Я искал её. Я обыскал каждый тёмный уголок этого и иных миров, взывал к каждому знакомому и незнакомому существу. Разумом я понимал, что это безнадёжно. Но в моём сердце, в той его части, что всё ещё принадлежала ей, живёт безумная, упрямая надежда. Я знал — я найду её! Я должен был найти. Я помню, как в один из тех бесконечных дней я вновь прилетел в гараж Бобби. Это место стало нашим последним пристанищем, штабом безнадёжных поисков. Я принёс с собой очередную стопку древних, пыльных книг, хотя уже почти не верил, что они мне помогут. Отчаяние начало подтачивать меня изнутри. И тогда я услышал их. Тихие, знакомые шаги на пороге. Сначала я подумал, что у меня галлюцинации — мой разум, наконец, сломался под грузом горя. Но я обернулся. И увидел её. Она стояла там, в дверях гаража, бледная, испуганная, но живая. Вся в пыли и в чужой, потрёпанной одежде. Но это была она. В этот момент время остановилось. Я не помню, как оказался рядом. Я просто прижал её к себе так сильно, будто пытался вдохнуть её в себя, вернуть ту часть своей души, что унесли с собой. И я... я разрыдался. Я плакал, как ребёнок, как самое беспомощное из всех творений Божьих. Я рыдал в её волосы, чувствуя, как её тело трясётся в ответ, как её слёзы текут по моей шее. Мы стояли так, посреди старого гаража, среди машин и оружия, и были просто двумя душами, нашедшими друг друга после долгой, ужасной разлуки. И потом... потом я снова научился дышать. Я снова научился наслаждаться каждой секундой, проведённой рядом с ней. Каждая её улыбка, каждое прикосновение, каждый её вздох были для меня величайшим чудом, самым дорогим подарком из всех, что я когда-либо получал за все свои миллиарды лет. Она вернулась. И я поклялся себе, что больше никогда её не отпущу. Никогда. Я помню, как начал свою борьбу с Рафаилом. Это была опасная, сложная игра, полная лжи и полуправды. Каждый раз, когда я лгал Винчестерам, придумывая очередное оправдание своим исчезновениям или странным поступкам, она знала. Тара всегда знала, что я говорю неправду. Я видел это в лёгкой тени, пробегавшей в её глазах, в едва заметном напряжении в уголках её губ. Но… она всё равно верила мне. Вернее, верила в меня. Она говорила, что если я лгу, значит, на то есть веская причина, и рано или поздно это принесёт свои хорошие плоды. Её вера была моим якорем, моим оправданием. Я так думал раньше. Я убеждал себя, что всё это — ради великой цели, ради спасения всего сущего от тирании моего брата. Что небольшая ложь — это приемлемая цена. Но сейчас… сейчас я уже не знаю, что думать. Тот фундамент, на котором я строил свои хитросплетения, дал трещину. Я помню её взгляд. Тот самый, когда Винчестеры прямо спросили меня о костях Кроули. Я попытался солгать. Слова «нет, я не ошибся» сами сорвались с моих губ, отточенные долгой практикой обмана. Но я посмотрел на неё. И в её глазах я не увидел ни тени, ни напряжения. Я увидел лишь тихую, бездонную печаль и… знание. Она знала. Она знала правду, ещё до того, как я открыл рот. И это ранило меня глубже, чем любой меч. Я и вправду работал с Кроули. Уже долгое, долгое время. Наш союз был рождён из взаимной выгоды и отчаяния. Он нуждался в моей силе и доступе к небесной информации, а я… я нуждался в его ресурсах, в его армии демонов, чтобы противостоять Рафаилу. Мы использовали друг друга. И вот я вновь прилетел к нему, в его оплот, пахнущий серой, страхом и дорогим виски. Он, как всегда, сидел за своим столом и с холодным, научным интересом допрашивал какую-то несчастную нечисть, пытаясь выведать последние недостающие детали, чтобы открыть Врата в Чистилище. Увидев меня, он отпустил оборотня с небрежным жестом и повернулся ко мне, сложив пальцы домиком. Его глаза блестели за очками ядовитым развлечением. — Кастиэль, — просипел он, растягивая мое имя, как сладкую конфету. — Как приятно видеть тебя. На лице твоём написана знакомая борьба. Как поживают твои… друзья? Я промолчал, подходя ближе. Он осмотрел меня с ног до головы, и его ухмылка стала ещё шире. — Ах, понимаю. Врёл им снова? И, судя по всему, тебя наконец-то раскусили. Ну что ж, добро пожаловать в клуб, дорогой. Чувствуешь себя неловко? Виновен? Как будто проглотил ёжика? — Замолчи, Кроули, — буркнул я, но в моём голосе не было прежней силы. — О, нет, я лишь констатирую факт, — он поднялся и подошёл ко мне, снизу вверх глядя в моё лицо. — У тебя явно идёт борьба интересов, мой падший друг. С одной стороны — твои дорогие человечки, их трогательная вера в тебя, их чёрно-белое представление о добре и зле. С другой — я. И наша общая, великая цель. Которая, надо заметить, требует немалой гибкости моральных принципов. Тяжело быть тем, кого от тебя ждут, когда ты знаешь, кем тебе приходится быть на самом деле? Его слова, как иглы, впивались в самое сердце моей муки. Он был мерзок, он был демоном, но он видел меня насквозь. Он указывал на ту самую трещину, что расколола меня надвое. На ангела, играющего в предательство, и на существо, которое отчаянно хочет быть тем, кем его видят те, кого оно любит. И я больше не знал, кто я на самом деле. Я перестал приходить к Таре. Вместо этого я периодически писал ей короткие, безличные СМС: «Занят. Не могу. Позже». Она всегда отвечала одно и то же: «Ничего страшного, любимый. Я жду тебя». Каждое её сообщение было словно удар ангельского клинка прямо в душу. Она ждала. А я лгал. Я тихо прилетал в гараж Бобби, оставаясь невидимым, и подслушивал. Мне нужно было знать, насколько они близки к истине. И то, что я слышал, разрывало меня на части. Они пытали демонов, чтобы выяснить, где находится Кроули. И они всё чаще упоминали моё имя. Они подозревали меня. Но труднее всего было слушать Дина и Тару. Дин, мой друг, пытался отчаянно оставаться верным мне. Его голос звучал хрипло от напряжения, когда он спорил с Бобби и Сэмом: «Вы не понимаете! Это Кас! Он бы не стал… не без причины!» А она… Тара. Она каждую секунду пыталась меня оправдать. Её голос был моим самым большим наказанием. Я слышал, как Бобби, с грохотом отодвигая свой стакан, хрипел: «Я ненавижу себя за такие мысли, парни, но если Кас и вправду работает с Кроули, то у нас большие проблемы. Очень большие». И тогда вступала она. Я слышал, как она устало проводила ладонями по лицу, и представлял себе тёмные круги под её глазами. — Ребята, это Кас! — её голос дрожал, в нём слышались слёзы и отчаянная вера. — Вы же знаете его! — Тара, я понимаю, почему ты безоговорочно веришь в Кастиэля, — вступал Сэм, его тон был мягким, но непоколебимым. — Но факты… Факты упрямая вещь. Мы не можем их игнорировать. — Нет, Сэм! — её голос был полон боли. — Даже если предположить, что они работают вместе… значит, у него есть на это причина! Серьёзная причина! Он не стал бы просто так! Её голос сорвался на рыдание. Я знал, что она плакала. Знал, что её глаза были красными и опухшими. И я не мог этого вынести. Но я также не мог остановиться. Я зашёл слишком далеко. В одну из таких ночей я сидел на кухне у Бобби, невидимый для всех. Они ушли, оставив её одну. Она сидела за столом, сгорбившись, и смотрела на свою правую руку. На безымянном пальце красовалось серебряное кольцо с синим камнем — моё подарок. То самое, что я подарил ей в ту ночь, когда мы смотрели на звёзды и я поклялся всегда защищать её. Она взяла свой телефон, пролистала его, и на экране загорелись наши с ней фотографии. Мы смеялись на рождественской ярмарке. Мы были счастливы. Это казалось другой жизнью. Другому мне. Внезапно, Тара отстранилась от телефона и посмотрела.. на меня. Точнее на стул где я сидел. Она провела рукой по нему и ладонь прошла через моё тело. Её красные от слез глаза взглянули на руку. Она глубоко вздохнула и прошептала: — Видимо я схожу с ума.. Потом она отставила телефон, взяла стакан Бобби с недопитым виски и сделала несколько крупных, жгучих глотков, поморщившись от вкуса. Она снова уставилась на кольцо, и по её щеке скатилась тихая, одинокая слеза. Она почувствовала, что я рядом. Что я смотрю на неё и так сильно желаю заключить её в своих объятиях.. На следующий день, я стоял в двух шагах от Тары, невидимый, призрак, тень того ангела, в которого она так слепо верила. И впервые за миллиарды лет я почувствовал себя абсолютно, окончательно потерянным. Я сражался за будущее, но разрушал своё настоящее. И самое ужасное было в том, что я уже не был уверен, смогу ли когда-нибудь собрать те осколки, что оставил после себя. Я продолжал наблюдать за ними из тени, и это было хуже любой пытки, которую я мог бы придумать для себя сам. Видеть, как Дин постоянно пытается её успокоить, — это было особенно мучительно. Его голос, обычно такой грубый и саркастичный, становился мягким, почти отцовским, когда он говорил с ней. — Мы разберёмся с этим, — говорил он, кладя руку ей на плечо. — Мы вернём нашего заблудшего ангела. Он одумается. Он всегда одумывается. Сэм молча обнимал её, когда её плечи снова начинали трястись от беззвучных рыданий. В его глазах читалась полная беспомощность. Он не понимал, как можно помочь, как можно починить то, что сломал я. А потом они снова принялись за демона, которого поймали. Я видел, как Бобби подносит к нему демонский нож, слышал его шипение и вскрики. Я чувствовал каждую крупицу их отчаяния, их гнева, их страха. И всё это было направлено на того, кого они когда-то считали другом. На меня. И демон, наконец, раскололся. Его голос, полный ненависти и боли, прошипел ключевую информацию: найти Кроули можно через одного демона-посредника. Он сидит в офисе, прикрываясь юридической конторой. И тогда демон выдал координаты. Точный адрес. Адрес, который услышали Тара и Винчестеры. Ужас, ледяной и стремительный, сжал моё сердце. Я знал это место. Я знал, кто там сидит. Это была не просто засада — это была ловушка, устроенная самим Кроули. Он знал, что они ищут его, и подставил эту личинку, чтобы заманить их прямиком в пасть к своим лучшим бойцам. Я не мог их подставить под удар. Не мог позволить им пойти туда. Даже если это означало раскрыть себя. Даже если это означало, что они увидят меня там, среди демонов. Мгновение спустя я уже был в том офисе. Стеклянные стены, дорогие кресла, приглушённый свет — и десяток демонов высшего ранга, которые с удивлением обернулись на моё появление. У них не было ни единого шанса. Это не было битвой. Это был гнев. Это была ярость. Это была вся моя боль, всё моё отчаяние, выплеснувшиеся наружу ослепительными вспышками энергии. Я не щадил никого. Я сокрушал их одного за другим. Стекло трескалось, столы летели в стороны, тела демонов обращались в пепел под тяжестью моей руки. Я защищал их. Я защищал её. Я устранял угрозу, которую сам же и создал, вступив в сговор с Кроули. Или… или я защищал себя? Свою тайну? Свою ужасную, двойную игру? Когда последний демон рухнул на пол, и в офисе воцарилась тишина, нарушаемая лишь треском горящей проводки, я остановился, тяжело дыша. Я стоял посреди этого хаоса, весь в пыли и пепле, и смотрел на свои руки. Руки, которые только что убивали, чтобы скрыть правду. Я уже не понимал, что правильно, а что нет. Грань между благородным поступком и эгоистичным предательством стёрлась, исчезла, оставив после себя лишь густой, удушливый пепел сомнений. Я спас их сегодня. Но какая цена будет за это завтра? Я не ушёл далеко. Я остался невидимым, прижавшись спиной к холодной бетонной стене в соседнем переулке, и наблюдал за ними сквозь разбитые витрины офиса. Моё сердце, эта странная, новая часть меня, бешено колотилось, словно пытаясь вырваться из груди. Я видел, как они осторожно вошли внутрь, озираясь на последствия моего гнева. Бобби, осматривая помещение, хрипло констатировал: — Похоже, мистер Клин тут поработал. Здесь явно всё убрал ангел. И мы знаем, кто это… Он не договорил, но его смысл висел в воздухе, густой и неоспоримый, как запах гари и серы. И тогда заговорила она. Тара. Её голос прозвучал тихо, но с той самой упрямой, слепой верой, что разрывала мне душу на части. — Да бросьте, ребят… давайте просто позовём Каса? Он всё объяснит. Все обернулись на неё. Я видел, как боль искажает её милое лицо, как она отчаянно цепляется за последнюю соломинку. Сэм подошёл к ней, его взгляд был полон жалости, которую она так ненавидела. — Тара… — он произнёс её имя мягко, как будто боялся разбить её. — Мы уже говорили об этом. Он не придёт. Но Дин, мой упрямый, верный друг, внезапно поддержал её. Он встал рядом, его лицо было напряжённым. — Ребята, это ведь Кас, — его голос звучал почти умоляюще. — Он столько раз проливал за нас кровь! Являлся по каждому нашему зову, забывая о своей войне с Рафаилом! Неужели мы хоть раз не можем усомниться в его пользу? Его слова стали для меня и ядом, и бальзамом одновременно. Он всё ещё верил. Они всё ещё пытались найти мне оправдание. И тогда они сделали это. Они помолились мне. Все вместе. Я почувствовал зов, знакомый и тёплый, как прикосновение руки. Он прошёл через все барьеры, все мои защиты и укоренился прямо в том месте, где когда-то была моя ангельская сущность. Вся моя сущность рванулось на этот зов. Инстинкт, привычка, выработанная годами… и безумное, всепоглощающее желание увидеть её, успокоить, сказать, что всё будет хорошо. Но я остался на месте. Я вжался спиной в холодную стену, сжав кулаки так, что кости чуть не треснули. Я заставил себя остаться в тени. Потому что я знал. Я знал, что у них есть вопросы. Те самые вопросы, на которые у меня не будет правильных ответов. «Почему ты здесь, Кас?», «Что ты скрываешь?», «Ты работаешь с Кроули?». И я не смог бы солгать им, глядя в её глаза. Я не смог бы снова увидеть в них ту самую бездонную печаль и знание. Я не смог бы вынести их разочарования. Так что я остался стоять в темноте переулка, слушая, как моё имя эхом разносится в их молитвах, и чувствуя, как последние остатки того, кем я был, рассыпаются в прах у меня на глазах. Я слышал, как их голоса смолкали один за другим, и наступала тяжёлая, горькая тишина. Тишина, в которой тонула их последняя надежда. И моя — тоже. Я был застигнут врасплох так же, как и они. Кроули, этот коварный гад, явно следил за ситуацией. Он послал не просто подкрепление — он послал элиту. Адских псов, которые двигались быстрее мысли, их когти и клыки отточены для убийства. Они материализовались из самых углов офиса, из теней, которые я сам же и отбросил. Мой разум, холодный и расчётливый солдат, кричал мне одно: отступить. Это была ловушка. Моё появление сейчас всё усложнит, раскроет мою двойную игру перед Кроули, уничтожит все хрупкие планы. Но я не мог. Я не мог смотреть, как демоны бьют Дина, прижимая его к полу. Не мог видеть, как Сэм, прикрывая Бобби, отбивается от троих сразу. И я абсолютно не мог вынести вида того, как один из них отбросил Тару в сторону, и она ударилась о стену с тихим, душераздирающим стоном. В тот миг все расчёты, все планы, вся ложь перестали иметь значение. Я появился посреди хаоса с глухим хлопком крыльев, которые были не просто метафорой, а оружием. Я не кричал, не произносил грозных речей. Я просто… действовал. Это было чистое, бездумное уничтожение. Каждое моё движение было выверенным и смертоносным. Я двигался так, как умел только я — с ангельской скоростью и яростью, которую копило отчаяние. Я вырывал глотки, ломал хребты, обращал их в пепел одним прикосновением. Это было быстро, профессионально и ужасающе. На мгновение - я стал собой. Через несколько секунд в комнате воцарилась тишина, более гнетущая, чем крики. Дымящийся пепел медленно оседал на разгромленную мебель. И тогда я остановился. Дыхание сбилось, адреналин всё ещё гудел в венах. И я взглянул на неё. Тара стояла, прислонившись к стене, вся в пыли, с синяком на щеке. Она смотрела на меня. Не со страхом, не с облегчением. С чем-то бесконечно более сложным. И тогда она подбежала ко мне. Не побежала — именно подбежала, короткими, порывистыми шагами. И она притянула меня к себе, вцепившись пальцами в мой плащ так, будто боялась, что я рассыплюсь в прах. Я обнял её. Крепко. Так крепко, как будто мог вдохнуть её в себя и таким образом защитить навсегда. Мы стояли так в полной тишине, пока ребята за нашей спиной приходили в себя, отряхивались и переводили дух. И тогда она разрыдалась. Не громко, не истерично. Это были тихие, сдавленные рыдания, от которых содрогалось всё её тело. Она плакала в мое плечо, а я просто держал её, чувствуя, как её слёзы пропитывают ткань моего плаща. И она ничего не спросила. Ни слова. Ни «где ты был?», ни «почему ты скрывался?», ни «что происходит?». Она никогда не задавала вопросы, зная, что я не хочу на них отвечать. Она просто плакала, держась за меня, как за якорь в бушующем море, которое я сам и поднял. И в тот момент я понял, что её молчаливая вера и её слёзы были куда страшнее любого допроса. Они разрывали меня на части сильнее, чем это могли бы сделать любые когти демонов. Тишину, нарушаемую лишь её сдавленными рыданиями и тяжёлым дыханием ребят, разорвал голос Дина. Он поднялся на ноги, отряхивая с куртки осколки стекла и демоническую пыль. Его голос прозвучал хрипло, но в нём снова зазвучали нотки той старой, упрямой веры. — Ну что, ребята, — он выдохнул, окидывая взглядом Сэма и Бобби, — что вы теперь скажете на то, что Кас вновь спас нас? А? Он только что в одиночку вынес целый отряд элиты Кроули! Это ли не ответ на все ваши дурацкие подозрения? Я чувствовал, как Тара чуть вздрогнула в моих объятиях, но не отпустила меня. Она слушала, затаив дыхание, как и я. Сэм молчал, его лицо было задумчивым и напряжённым. Он смотрел не на Дина, а на меня. Его взгляд был тяжёлым, анализирующим. Он видел не только спасение, но и ту ярость, с которой я это сделал. Он видел борьбу на моём лице. Бобби фыркнул, протерев очки краем рубахи. — Я не спорю, парень, он появился вовремя. Чертовски вовремя. — Он надел очки и уставился на меня. — Но это не отменяет вопросов, Дин. Почему он скрывался? Почему не отвечал на зов? Как он узнал об этом здании, здесь все в противоангельских отметинах!? — Может, он следил за этим местом! — парировал Дин, всё ещё пытаясь быть моим адвокатом. — Может, он вышел на след Кроули и не хотел нас подставлять, пока не будет уверен! Я чувствовал, как моё собственное молчание становится всё громче. Каждое слово Бобби било точно в цель. Каждое оправдание Дина звучало всё более наивно. Тара медленно отстранилась от меня, всё ещё не выпуская мою руку. Её глаза, красные от слёз, были полны не ответов, а тихой, страдальческой мольбы. Мольбы ко мне. Сказать что-нибудь. Объяснить. Положить конец этим мучительным догадкам. Но слова застревали у меня в горле. Я мог убить десятки демонов, но не мог произнести простую правду. Я видел, как надежда в её глазах понемногу угасала, сменяясь горьким пониманием. Ребята не «сказали» ничего определённого. Они просто смотрели на меня. И в их взглядах читалось уже не прежнее братское доверие, а настороженность, смешанная с остатками былой веры, которая медленно, но верно умирала. И самым страшным было то, что я сам был могильщиком этой веры. Тишина после слов Дина была густой, как смог. Я видел, как ребята поёжились под его напором. Бобби, нахмурившись, протер лицо ладонью и выдохнул, глядя куда-то в пол. — Извини нас, Кастиэль, — его голос звучал устало и искренне. — Мы охотились все это время на Кроули. Мы… мы думали, что ты работаешь с ним. Внутри у меня всё сжалось в тугой, болезненный узел. Это был мой шанс. Мой единственный шанс всё исправить, вернуть их доверие, отыграть назад. Я вдохнул и надел маску самого убедительного, самого оскорблённого непонимания, на какую был способен. — С кем я работаю? — мои слова прозвучали резко, с идеально поддельным изумлением. — Вы не могли просто спросить меня об этом? Да, я перепутал кости! — я выдохнул, делая вид, что признаю небольшую, незначительную ошибку. — И да, Кроули жив. Я узнал об этом недавно и пытался разобраться сам, чтобы не подвергать вас опасности! Я видел, как их выражения лиц меняются. Напряжение в плечах Сэма ослабло. Бобби смотрел на меня с новым интересом, уже почти готовый поверить. И Тара… Тара всё ещё держала меня за руку, и её взгляд, полный сомнений, начал постепенно очищаться, наполняясь облегчённой верой. Это было чудо. Немыслимое, невозможное чудо. Они снова мне поверили. Но моя радость была недолгой. Чувствуя, что нужно закрепить успех, отвести любые подозрения, я решил добавить лёгкости, самоиронии. Я слабо улыбнулся и пожал плечами. — Да уж, — произнёс я, стараясь, чтобы голос звучал естественно. — Это очень странно. «Супермен, перешедший на сторону тьмы»… Абсурд. И в этот момент я поймал взгляд Дина. И в его глазах я увидел не облегчение, не возрождённую веру. Я увидел холод. Холод и щемящую боль человека, которому только что растоптали последние остатки доверия. Он медленно выпрямился, его зелёные глаза стали узкими. — То есть, — произнёс он тихо, но чётко, — «криптонит» можно спрятать? Моё сердце упало. Лёд пробежал по спине. — Да… — ответил я автоматически, прежде чем мозг успел осознать ловушку. Я вспомнил. Я вспомнил их разговор в гараже Бобби, который я подслушивал. Они использовали эту самую метафору — «Супермен» для меня и «криптонит» для моей слабости, для правды, которую я скрываю. Я только что подтвердил, что знаю их частную шутку, которую они обсуждали втайне ото всех. Тара медленно отняла свою руку. Её лицо изменилось, побелело. Она смотрела на меня теперь не с верой, а с ужасающим пониманием. Я попытался не подавать виду. Попытался сохранить маску безмятежности, но было уже поздно. В воздухе повисло тяжёлое, обличительное молчание. Маска треснула, и они все увидели то, что пряталось за ней. Не заблудшего ангела, а лжеца. И самый страшный приговор был в её глазах — в глазах той, что хотела верить мне больше всего на свете. Моя собственная ложь висела между нами, осязаемая и ядовитая. Я не мог больше выдержать их взглядов — особенно её взгляда. Мне нужно было бежать. Спрятаться. Как я всегда и делал. — Мне нужно идти… — прозвучал мой голос, хриплый и неестественный. Я не стал дожидаться ответа. Я сделал шаг назад и растворился в воздухе, исчезнув из их поля зрения. Но я не ушёл. Я не смог. Я остался в комнате, став невидимым для них, призраком, обречённым наблюдать за последствиями своего предательства. И я увидел это. Тара медленно отвела взгляд от того места, где я только что стоял, и посмотрела на Сэма. Не с вопросом, не с гневом. С таким безмолвным, всепоглощающим горем, от которого у меня разрывалось сердце на части. В её глазах читалось не просто разочарование — там была смерть надежды. Самое страшное её предположение, тот кошмар, который она отчаянно от себя отгоняла, оказался правдой. Я солгал. Я работал с тем, кого мы все ненавидели. И я солгал прямо ей в лицо. Но даже тогда, сквозь эту боль, я видел это. Тот крошечный, упрямый огонёк в глубине её глаз. Она всё ещё надеялась. Цеплялась за соломинку веры в то, что у меня действительно есть причины. Что за этой ложью скрывается какая-то высшая цель, какое-то благо, которое оправдывает все эти муки. И это было хуже любого осуждения. Её слепая, безоговорочная вера в меня, даже сейчас, когда я был полностью разоблачён, жгла меня сильнее, чем любое небесное пламя. Она была моим самым суровым судьёй и моим единственным защитником, даже не подозревая об этом. Я стоял невидимый в углу, чувствуя, как моё собственное существование раскалывается на две части. Одна часть — ангел, солдат, игрок в великие игры, готовый на всё ради победы. Другая — просто существо, раздавленное весом той любви, которую оно недостойно получило и так бездарно растеряло. И я понимал, что должен выбрать. Продолжать лгать и погубить ту последнюю искру в её глазах. Или… или найти в себе силы признаться. И рискнуть потерять всё окончательно. Но в тот момент я мог только наблюдать. Наблюдать и мучиться, будучи пленником своей собственной лжи, которую я создал своими руками. Когда я проигрывал Рафаилу, отчаянно пытаясь удержать хрупкие осколки своей власти и своего войска, ко мне пришёл Кроули. Он появился с той подобострастной ухмылкой, что всегда скрывала стальную хватку акулы, чувствующей кровь в воде. Он предложил поговорить. В Аду. Я не был дураком. Я знал, кто такой Кроули. Я знал каждую его ложь, каждое предательство, каждый грязный трюк, на который он был способен. Но я также знал, что я умнее его. Сильнее. Я был ангелом Господа, а он — всего лишь червём, доползшим до трона в мире пыток и отбросов. Я был уверен, что смогу использовать его, как инструмент, и выбросить, когда он исполнит свою роль. Теперь я вижу, что это была гордыня. И, по всей вероятности, я был величайшим дураком во всей истории творения. Спустившись в Ад, в его опостылевший кабинет, пахнущий серой, дорогим виски и страхом, я выслушал его. И он рассказал мне о Чистилище. О том, что это не просто миф, а реальное место, полное душ могущественных чудовищ. И что можно открыть врата и поглотить души. Стать таким же сильным, как Бог. Сильнее. Он предложил разделить их пополам. «Партнёрство», — сказал он, и его голос звучал, как шелест змеиной кожи. Я думал, что справлюсь. Я думал, что смогу контролировать эту силу. Что смогу контролировать его. Я видел себя спасителем, тем, кто использует эту тёмную мощь, чтобы победить Рафаила, установить на Небесах порядок и… и может быть, заслужить прощение. Заслужить право на ту простую, человеческую жизнь, которую я начал строить с Тарой. Это была красивая сказка, которую я рассказал сам себе, чтобы оправдать сделку с дьяволом. Но я не справился. Сила Чистилища не была инструментом. Она была разъедающей чумой, она была гордыней, воплощённой в энергию и я, становился тем, кого всегда презирал. И теперь я вижу результат. Я разрушил всё собственными руками. Я разрушил доверие своих друзей. Я растоптал веру той, что любит меня. Я предал всё, во что когда-либо верил, ради призрачной силы, которая в итоге обернулась лишь пустотой и ядом. Кроули не обманул меня. Он просто дал мне достаточно верёвки, чтобы я повесился на ней сам. И я, в своей слепой гордыне, с радостью её принял. Я был не умнее его. Я был его идеальным орудием. И это осознание жжёт меня изнутри сильнее, чем любое пламя Ада. В тот вечер я прилетел к ней домой. Я не молился, не предупреждал — я просто появился с тихим шелестом крыльев в центре её гостиной. Она стояла у окна, спиной ко мне, и смотрела на улицу, покрытую тьмой, но её плечи были напряжены, а в руке она сжимала смятый платок. Она услышала меня. Повернулась. И я вновь увидел слёзы на её лице. Они блестели на её щеках в мягком свете лампы. Увидев меня, она не отшатнулась, не рассердилась. Она просто подбежала ко мне, раскинув руки, словно ребёнок, ищущий утешения. Я заключил её в свои объятия, вдохнул знакомый запах её шампуня и чего-то неуловимо своего, домашнего. Это было пристанище. Единственное место во всех мирах, где я всё ещё чувствовал себя хоть немного… собой. Но я не мог позволить себе эту слабость. Не сейчас. Я мягко отстранил её, взял её руки в свои. Они были такими маленькими и хрупкими в моих ладонях. Она посмотрела на меня непонимающим, испуганным взглядом. — Что-то случилось? — прошептала она. — Нам предстоит тяжелый разговор, — сказал я, и мой голос прозвучал чужим, усталым и плоским. Она напряглась, её пальцы слегка сжали мои. Я видел, как в её глазах мелькают догадки, страхи, самые худшие сценарии. И я просто… начал говорить. Я устал. Устал от лжи, от полуправды, от необходимости играть роль. Хотя бы перед ней, хотя бы в этот миг, я хотел быть честным. Возможно, это была самая эгоистичная и жестокая игра на её доверии, но я уже ничего не понимал. — Я слушаю тебя, родной, — тихо сказала она, и в её голосе не было ни упрёка, ни страха, лишь готовность принять всю боль. — Расскажи мне всё. И я рассказал. Всё. Без прикрас, без оправданий. Я сказал, что работаю с Кроули. Что я намеренно сжёг не те кости, чтобы сохранить его как союзника. Что мы ищем способ открыть Врата в Чистилище, чтобы я мог поглотить души монстров и получить силу, достаточную, чтобы победить Рафаила. Я говорил о войне, о предательстве, о своей гордыне, о том, как я запутался и зашёл слишком далеко. Я смотрел, как с каждым моим словом её лицо становилось всё бледнее, как боль в её глазах сменялась ужасом, а затем ледяным, безмолвным пониманием. Но она не отняла свои руки. Она не убежала. Она просто слушала, и её молчание было тяжелее любого обвинительного приговора. Когда я закончил, в комнате повисла гробовая тишина. Она медленно опустила голову, и её кудри скрыли её лицо от меня. — Почему? — наконец выдохнула она, и это был даже не вопрос, а стон. — Почему ты не сказал мне раньше? — Я боялся, — признался я, и это была единственная абсолютно чистая правда за все месяцы. — Боялся потерять тебя. Боялся увидеть именно этот взгляд в твоих глазах. Она подняла на меня глаза, полные слёз, но в них уже не было растерянности. Лишь бесконечная печаль. — А теперь ты меня не боишься потерять? Сказав мне это? — Теперь, — прошептал я, — я боюсь потерять себя. И надеюсь, что ты… что ты поможешь мне найти дорогу назад. Даже если после этого ты сама захочешь меня потерять. Мы смотрели друг на друга в тишине её дома, и между нами лежала вся пропасть моего предательства. Но в ней же теплилась и тонкая, хрупкая нить надежды на искупление. И это была единственная надежда, что у меня оставалась. — Кас, я никогда не захочу потерять тебя. И чтобы ты не натворил, я люблю тебя. Её слова повисли в воздухе, тихие, но абсолютно ясные, словно чистый колокольный звон в кромешной тьме. Я замер, не в силах пошевелиться. Я ожидал всего — гнева, отвращения, страха, ледяного молчания. Но не этого. Не этой всепоглощающей, безоговорочной... благодати. Её вера в меня, в то, что во мне ещё осталось что-то хорошее, было настоящим чудом, самым необъяснимым из всех, что я когда-либо видел. — И ты... ты не боишься того, что я сделал? — выдохнул я, сам с трудом веря в происходящее. Она покачала головой, и в её карих глазах не было и тени лжи. — Я боюсь лишь потерять тебя… — она произнесла это так просто, как если бы говорила о самой очевидной вещи на свете. — И как бы это эгоистично ни звучало, я всегда знала — у тебя есть причина так поступать. Я не рассказала ни об одной своей догадке Винчестерам. И всё, что ты сейчас сказал... я уже знала. От её слов у меня перехватило дыхание. Я смотрел на неё, на эту хрупкую человеческую женщину, и чувствовал себя слепцом. Я, ангел, видевший рождение звёзд, не видел, что происходит в сердце самого близкого мне существа. Её проницательность, её тихая, всепонимающая мудрость поразили меня сильнее, чем любая небесная сила. Она всё это время оставалась со мной. До последнего. До самой смерти, если бы потребовалось. Я притянул её к себе, и только сейчас, вблизи, прижав её щёку к своей груди, я заметил изменения. Как сильно осунулось её лицо. Как проступили скулы, которых раньше не было видно. Крупные, тёмные синяки под глазами, говорящие о бессонных ночах. Она всегда была пышнее, мягче среднестатистической девушки, и я любил каждую её округлость. Но сейчас я чувствовал, как под тонкой кожей её запястья чётко проступают кости. Она исхудала. Она молча переживала за меня, изнуряя себя тревогой, и ни словом не обмолвилась об этом. И сейчас, когда моя собственная вселенная рушилась, именно она, измученная и осунувшаяся, стала моим пристанищем. Моим якорем. Эта девушка... моя девушка... была самой сильной сущностью, которую я когда-либо знал. Она была мудрее многих серафимов, умнее многих архангелов, решительнее любого солдата. Она осознавала мир не через призму вечности и догм, а через сердце. И это абсолютно не мешало нам — это делало нас целыми. В тот момент я понял одну простую и страшную истину: она пожертвовала бы всем миром, чтобы спасти меня. А я... я пожертвовал бы собой и всем миром, чтобы она жила в покое и счастье. Я наклонился и поцеловал её. Это был не страстный поцелуй, а нечто большее — клятва. Признание. Благодарность. В этом прикосновении была вся моя боль, всё моё раскаяние и та единственная истина, что оставалась незыблемой: я люблю её. Больше Небес, больше Ада, больше всей силы Чистилища. И пока её губы отвечали моим, я знал — какой бы ужасный путь я ни выбрал, я должен буду найти способ остаться достойным этой любви. Или умереть, пытаясь. Но мой разум, отравленный виной и сомнениями, всё ещё цеплялся за логику, за причину и следствие. — Но почему? — выдохнул я, и мой голос звучал почти ребёнком, потерянным и испуганным. — Почему ты так безоговорочно веришь в меня? После всего, что я сказал? После всего, что я сделал? Она мягко улыбнулась, и в её улыбке была вся вселенская мудрость, которой мне так не хватало. Она прикоснулась к моей щеке, и её пальцы были тёплыми и нежными. — Но ведь это и есть любовь, глупенький, — прошептала она так просто, как если бы объясняла самый очевидный закон мироздания. — Я верю в тебя даже тогда, когда ты сам в себя не веришь. Эти слова тронули меня до самой глубины души. Они обожгли, как благословение, и разбили вдребезги все стены, что я так тщательно выстраивал вокруг своего сердца. Я почувствовал, как что-то ледяное и мёртвое внутри меня тает, уступая место чему-то хрупкому, но живому. Я вдруг заново расцвёл под её взглядом, как пустыня после долгожданного дождя. Её слова были будто пощечиной — от резкой, обнажающей правды о моём малодушии — и объятиями одновременно, которые принимали меня со всем моим ужасным багажом. — Но я не понимаю, что я должен делать? — признался я, и в моём голосе звучала вся моя растерянность. Путь вперёд казался таким тёмным, таким запутанным. Она не стала читать мне лекций. Не стала предлагать готовых решений. Вместо этого она взяла мои руки — те самые руки, что только что разили демонов и заключали грязные сделки, — и мягко поцеловала мои пальцы, каждый по отдельности, как что-то драгоценное. — Если этот поступок необходим, делай так, как считаешь нужным, — сказала она, глядя мне прямо в глаза, и в её взгляде не было ни тени сомнения. — А я пойду за тобой. Даже в Ад. Я всегда буду рядом с тобой, чтобы ты не натворил. Мы вынесем это вместе. В тот момент я понял, что такое быть по-настоящему сильным. Сила была не в мощи Чистилища, не в ангельской ярости. Она была в этой хрупкой женщине, которая готова была пойти за мной в самую преисподнюю, не потому что я был прав, а потому что я был её. Её вера не была слепой — она была выбором. И этот выбор делал её сильнее любого архангела. И я понял, что должен сделать. Я должен был стать достойным этой веры. Не идеальным, не непогрешимым. Но достойным. Её вопрос повис в воздухе, тихий и искренний: «Я могу тебе чем-то помочь?» Он был полон такого желания разделить мою ношу, что сердце сжалось от боли и нежности одновременно. — Ты можешь помочь мне лишь тем, что продолжишь быть собой… — ответил я, и это была самая чистая правда, которую я знал. Она была моим компасом в этом хаосе. И мы провели весь вечер в разговорах. Не в ссорах или обвинениях, а в тихом, сосредоточенном обсуждении. Мы думали, как лучше поступить с душами Чистилища, как их потом вернуть. Потому что я понял — мне не нужна такая сила. Та сила, что отравляет и разъедает душу. Я получал свою силу от иного источника — от её любви и от своей любви к ней. Это было сильнее любой магии, любого поглощённого духа. Спустя пять часов разговоров, когда бутылка её дорогого виски, купленного, как она призналась, специально из-за последних стрессов, опустела наполовину, я почувствовал нечто странное и почти забытое. Я почувствовал, что я дома. Не в четырёх стенах, а в состоянии полного покоя и принятия. Мы смеялись, говорили ни о чём и одновременно о самом важном. О книгах, о погоде, о глупостях, которые творил Дин, и о том, как нам исправить всё, что я сломал. Я сидел, откинувшись на спинку дивана, в полурасстёгнутой рубашке с закатанными рукавами. Мой плащ мирно покоился на вешалке, а на ней был лишь короткий чёрный шёлковый халат, пахнущий её духами. Я так расслабился, что совершенно забыл о всех войнах, о Винчестерах, о своих грехах. В этой комнате были лишь падший ангел и мудрая, великолепная женщина, которая всё ещё видела в нём что-то стоящее. Я провёл шершавой ладонью по её нежной ноге, которая лежала у меня на коленях. Она взглянула на меня поверх края своего стакана, и в её глазах блеснул тот самый знакомый огонёк страсти и шаловливой нежности. — Ты сильно торопишься? — спросила она, и в её голосе звучала лёгкая, игривая улыбка. Я ухмыльнулся, чувствуя, как тяжёлые мысли окончательно отпускают меня. — Хм, скорее всего, я буду торопиться только после того, как вновь налюбуюсь на тебя. Хотя бы на короткий миг. Не дав ей ответить, я быстро поставил наши стаканы на стол, чтобы не пролить ни капли, и легко посадил её к себе на колени. Она рассмеялась, коротким, счастливым смехом, и обвила мою шею руками. И в тот момент, глядя в её сияющие глаза, чувствуя её тепло и доверие, я знал, что буду сражаться за этот миг. За этот покой. За неё. До самого конца. Даже если этот конец будет в самом сердце Ада. Я притянул её к себе, и мир сузился до точки — до её губ, её дыхания, её тела, прижатого к моему. Мой поцелуй был не нежным, а страстным, полным всей той боли, тоски и благодарности, что копились во мне все эти долгие дни разлуки и лжи. Это был поцелуй утопающего, нашедшего наконец воздух. Она ответила мне с той же стремительной, всепоглощающей жаждой. Её ноги обхватили мои бёдра, и шелковый халат на ней задрался выше, обнажая нежную кожу её бедер. Я чувствовал гладкость шёлка под своими пальцами и жар её тела сквозь тонкую ткань. Она целовала мою шею, оставляя влажные, горячие следы, которые заставляли всё моё существо трепетать. Её губы скользили по моей щеке, по линии скулы, снова находили мои губы, и я полностью растаял в этом блаженстве. Всё — войны, предательства, чистилища, демоны — всё это перестало существовать. Осталась только она. Только её дыхание, смешавшееся с моим, её запах, её тихие стоны. И тогда она начала покачиваться бёдрами. Медленно, едва заметно, но с таким нарастающим, неуклонным ритмом, что у меня перехватило дыхание. Я ощутил её тепло, жаркое и влажное, даже сквозь слой ткани моих брюк. Это было сокрушительное, оглушительное волнение. Каждое движение её тела было и вопросом, и ответом, и обещанием. В этот миг я перестал быть ангелом, падшим или иным. Я перестал быть воином или грешником. Я был просто мужчиной, обезумевшим от желания к женщине, которую любил больше самой жизни. Она откинулась назад, её движения были плавными и уверенными, и её пальцы потянулись к поясу халата. Шёлковый узел легко поддался, и ткань разошлась, беззвучно соскользнув с её плеч и упав за спину на пол. И я замер. Передо мной предстала она во всей своей ослепительной, земной красоте. Её прекрасная, пышная грудь, поддерживаемая изящными кружевами чёрного белья. Её фигура — все её мягкие, щедрые изгибы и дорогие моему сердцу складочки, которые я так любил целовать. В её теле не было ни одной линии, которую я не обожал. Оно было воплощением жизни, тепла, чувственности, всего того, что было так далеко от холодного совершенства Небес. Моё дыхание перехватило. Я не мог отвести взгляд. Она была богиней, и в этот миг я молился только ей. Инстинкт взял верх над благоговением. Мои пальцы, обычно такие точные и выверенные, теперь торопились, дрожа от нетерпения. Я быстро вытянул ремень из брюк, металлическая пряжка с лёгким звоном упала на пол. Расстёгнул пуговицу, молния разошлась с низким, сдавленным звуком. Я не хотел больше никаких преград между нами. Ни ткани, ни лжи, ни прошлых ошибок. Только её кожа под моими руками, её дыхание на моих губах, и это всепоглощающее, животное желание, которое стирало всё остальное в небытие. Я усадил её на себя, и мир взорвался. Одно плавное, влажное движение — и я был внутри. Я ощутил, как она принимает меня, как её тело с готовностью открывается, и смазка бешено выделяется из неё, горячая и щедрая, облегчая наше соединение. Это было как возвращение домой после долгой, холодной войны. Одной рукой я прижал её к себе за талию, чувствуя под пальцами упругость её плоти, а другой прижал её голову к своему плечу, погрузившись в аромат её волос. Это была не просто страсть. Это была глубокая, всепоглощающая любовь, вырывающаяся наружу в каждом движении, каждом вздохе. Каждое движение в ней отдавало сладкой болью недавней разлуки, напоминая о том, как близко я был к тому, чтобы потерять это навсегда. И это знание заставляло меня двигаться с новой силой, новой яростью, как будто я мог запечатать нашу связь прямо здесь, прямо сейчас, силой этого акта. Её голос, её стоны… Боже. Они сводили меня с ума. Тихие, прерывимые, переходящие в громкие, безудержные крики. Она кричала не от боли — а от наслаждения, которое, казалось, выворачивало её наизнанку. Она кусала свои губы до красноты, закатывала глаза, и её пальцы впивались в мою спину, царапая кожу через ткань рубашки. Каждая царапина была клеймом, каждое её движение — молитвой. Я не мог сдержаться. Я стал брать её ещё сильнее, глубже, отчаяннее, теряя всякий остаток ангельского контроля. Я был просто существом, жаждущим её, тонущим в ней. И она отвечала мне тем же, её тело трепетало вокруг меня, её ноги крепче сжимали мои бёдра, втягивая меня в себя ещё глубже. В тот момент не было ни Небес, ни Ада, ни Чистилища. Была только она. Только её дыхание, смешавшееся с моим, её слёзы на моей коже, её голос, зовущий моё имя, и всепоглощающая, ослепительная волна, что накрыла нас обоих, смывая всё, кроме нас самих. Она уснула у меня на груди, совершенно голая, доверчивая и беззащитная, как ребёнок. Её тело, тёплое и тяжёлое, полностью расслабилось, отдавшись моей опеке. Мы лежали на мягком ковре перед потрескивающим камином, укрытые одним большим одеялом, и я слышал её тихое, ровное сопение. Этот звук был для меня слаще любой небесной музыки. Я смотрел на неё, и моё сердце сжималось от переполнявшей его нежности. Даже во сне, на её лице застыла лёгкая, блаженная улыбка. Уголки её губ были приподняты, будто она видела самый прекрасный сон. Она иногда называла себя «бурундучком» — из-за своих пухлых щёк, когда она набивала их едой, или из-за этой её милой привычки что-то припрятывать. Но для меня она была самым прекрасным, самым милым существом во всей вселенной. Я нежно накручивал её тёмные, упрямые кудряшки на свой палец, чувствуя шёлковую текстуру её волос. Они пахли дымом от камина, дорогим шампунем и чем-то неуловимо своим, что было просто… ею. Каждый миг был драгоценностью. Я замечал, как огонь камина отбрасывал золотистые блики на её кожу, как её грудь плавно поднималась и опускалась в такт дыханию, как её ресницы отбрасывали лёгкие тени на щёки. В этой тишине, в этом тепле, под звуки её дыхания и треск поленьев, не было ни войны с Рафаилом, ни сделки с Кроули, ни душ Чистилища. Не было падшего ангела и его грехов. Был только я и она. И та абсолютная, вселенская гармония, что я обрёл в простом наблюдения за её сном. Я наслаждался каждым мгновением, впитывая его, как заповедную воду в пустыне, зная, что завтра мне снова придётся надеть доспехи и выйти на тропу войны. Но этот миг, этот тихий, совершенный миг, принадлежал только нам. И я охранял его ревностнее, чем любые небесные врата. Я не стал вновь оставлять её одну. Мысль о том, чтобы исчезнуть, пока она спит, показалась мне величайшим предательством после вчерашней ночи. Я дождался, пока она сама проснётся, наблюдая, как её сознание медленно возвращается в её тело. Она потянулась, как котёнок, её мышцы напряглись, а потом расслабились, и она уткнулась носом в мою грудь. — Доброе утро, — промурлыкала она, её голос был хриплым от сна. Я поцеловал её в макушку, вдохнув запах её волос и сна. — Доброе, моя красавица, — прошептал я, проводя большим пальцем по её щеке. — Позавтракаем? Она радостно согласилась и, обернувшись в одеяло, ленивой походкой отправилась в душ. Пока она умывалась, я принялся за дело. Я слетал на ближайшую ферму за свежайшими яйцами и козьим сыром, чтобы приготовить её любимый омлет. Поставил кофе с молоком, именно так, как она любила. Каждое движение было наполнено тихой, почти ритуальной нежностью. Я хотел сделать для неё что-то простое и прекрасное. Что-то нормальное. С тёплым полотенцем в руках я подошёл к ванной, чтобы отдать его ей. Я уже хотел войти, как услышал телефонный звонок. Она ответила, и её голос, лёгкий и беззаботный, прорезал шум воды: — Дин? Доброе утречко! — пауза, и затем её тон слегка изменился, в нём появилась лёгкая настороженность. — Что? Кас? Нет, я понятия не имею, где он… А почему ты спрашиваешь? Ты его видел? Нет?.. Ладно, сообщи, как будешь знать что-то. Она положила трубку, и я застыл за дверью, словно меня окатили ледяной водой. Всё моё утреннее умиротворение разлетелось в прах. Она солгала ему. Так же легко и естественно, как дышит. Без тени сомнения или колебания в голосе. Смятение охватило меня волной. Я притянул её в свою ложь? Заставил играть по моим правилам, осквернив её чистоту? Или… или она защищала самое ценное, что у нас было? Нашу с ней семью, наш маленький хрупкий мирок, который мы построили вопреки всему — войнам, небесам и аду. Она охраняла нашу тайну не потому, что верила в моё дело, а потому, что верила в нас. Она сохраняла нас. Даже ценой лжи своим друзьям, своей семье. Я откинул шторку. Она стояла под струями воды, и её лицо было серьёзным и печальным. Она видела моё выражение лица, поняла, что я слышал их разговор. Наши взгляды встретились, и в её глазах не было ни вины, ни сожаления. Была лишь тихая, безоговорочная решимость. В тот момент я понял, что наша связь стала ещё глубже и страшнее. Мы были не просто влюблёнными. Мы были сообщниками. И это осознание было одновременно и самым сладким, и самым горьким из всех, что я когда-либо знал. Когда она позавтракала, я поцеловал её в лоб. Её кожа была тёплой и пахла кофе и собой. — Я прилечу, как только смогу, — пообещал я, и слова показались мне жалкими и ничего не значащими перед лицом той бури, что я готовил. Она лишь мягко улыбнулась и прикоснулась к моей щеке. — Я знаю, родной, я знаю… И я жду тебя в любое время. Она никогда не осуждала меня открыто, но иногда её критика моих поступков была острой и точной. И это было… справедливо. Я наконец понял. Это не была слепая вера, как я думал раньше. Это было нечто большее. Это была — семья. В семье верят в тебя, даже когда ругают. В семье ставят на кон всё — ради тебя. Но тут я вспомнил одну простую, страшную вещь. Тара совершенно не умела скрывать искренних чувств. Её лицо всегда было открытой книгой. И её утренний разговор с Дином… он прозвучал слишком легко, слишком беззаботно. Слишком идеально. Это подтолкнуло меня. Мне нужно было знать. Я появился в гараже Бобби, оставаясь невидимым, призраком на собственном похоронном пиру. Дин ходил по комнате, его лицо было мрачным. — Как ни прискорбно это осознавать, но у нас минус один, — прорычал он, имея в виду её, мою Тару. Сэм вздохнул, отложив книгу. — Дин, а что ты хотел? Она искренне любит его и боится за него! Мы поступили бы точно так же на её месте. Бобби, сидя на стуле, мрачно смотрел на братьев. — Ладно, ладно. Но как ты понял? Как ты понял, что она лжёт? Дин резко остановился и развёл руками с горькой усмешкой. — Она сказала «доброе утречко». Сэм и Бобби переглянулись в полном непонимании. Но через секунду лицо Сэма озарилось догадкой, и он тихо прошептал: — Человек, горюющий по пропавшему любимому, не говорит бодрое, неломанное «доброе утречко»… Он скажет «привет» или вообще промолчит. — Именно, — кивнул Дин, и его лицо исказилось от боли. — Она не на нашей стороне сейчас… Но мы не будем её трогать. Я уверен, что игра Каса ведёт нас к новому апокалипсису, но Тара… — он замолчал, сжав кулаки. Сэм закончил за него, его голос был тихим и печальным: — Пусть она хоть немного побудет счастливой… Может, Кас образумится благодаря ей? Их слова обрушились на меня с новой силой. Они знали. Они видели её ложь насквозь, потому что знали и любили её. И они… отпустили её. Позволили ей быть со мной, зная, что это, скорее всего, приведёт к катастрофе. Ради её крошечного, хрупкого счастья. Ради призрачной надежды на моё исправление. Я стоял невидимый в углу, и меня разрывало на части. С одной стороны — леденящий ужас от того, что моя ложь раскрыта, а мои планы на чистилище ведут к апокалипсису в их глазах. С другой — оглушительная благодарность за их милосердие к ней. И давящее, всепоглощающее чувство вины. Я не просто рисковал собой. Я рисковал ею. И ставил своих друзей перед ужасным выбором. Они верили в неё больше, чем в меня. И, возможно, это было единственной правильной вещью во всей этой истории.» Вот.. это всё. Наверное это можно назвать… трагедией, с точки зрения человека. Но, может человеческая точка зрения ограничена.. не знаю. Поэтому я спрашиваю тебя, отец! Последний раз.. Правильно ли я поступаю? На верном ли я пути!? Ты должен мне сказать! Должен дать мне.. знак. Потому что иначе я.. я сделаю то, что должен сделать!