3 глава.

Первые строки давались невыносимо тяжело. Каждое вычеркивание ятя, каждая замена старого оборота на новый, грубый и плоский, ощущались как личное предательство. Анастасия сидела за столом, сгорбившись над листами бумаги, ее перо каждый раз замирало в воздухе перед тем, как совершить очередное святотатство. Она ненавидела эти книги за то, что их надо было калечить, ненавидела чернила, которые ложились на бумагу свидетельством ее малодушия, ненавидела самого Эйхманиса, придумавшего эту изощренную пытку. Но больше всего она ненавидела холод и голод, которые оказались сильнее любой принципиальности. Спустя несколько дней ненависть притупилась, уступив место простому, механическому выполнению задачи. Рука сама выводила новые буквы, глаз выискивал устаревшие слова. Она работала молча, часами, прерываясь лишь на то, чтобы подбросить дров в буржуйку или растереть онемевшие, уставшие от писанины пальцы. Голод стал постоянным, ноющим спутником, отодвинувшим на второй план все духовные метания, но и его девушка научилась терпеть, порой попросту не замечая. Иногда дверь избы открывалась без стука и на пороге появлялась женщина. Высокая, ширококостная, в такой же, как у Эйхманиса, кожаной куртке поверх гимнастерки. Ее блондинистые волосы были коротко стрижены, лицо — жесткое, без единой улыбки, с холодными, ничего не выражающими глазами. Она никогда не представлялась, не заговаривала первой. Она молча обходила избу, бросала беглый, оценивающий взгляд на стопку исписанных листов, на печь, иногда щупала пальцами одеяло на нарах, проверяя, не слишком ли оно толстое. Однажды она заметила подобранную Анастасией щепку, которую та использовала вместо пресс-папье, и без всяких слов швырнула ее в огонь. А затем она повернулась и вышла, хлопнув дверью. Анастасия так и не узнала ее имени, лишь по форме и манере поведения поняла, что это такой же надзиратель, как и сам Эйхманис, только в женском обличье. Эти визиты были краткими, молчаливыми и оставляли после себя ощущение ледяного сквозняка, не исчезавшего долгое время. Так прошла неделя. Затем еще одна. Холодная осень окончательно вступила в свои права, заковывая остров в ледяной панцирь. Анастасия привыкла к скудной пище, которую ей изредка приносили — черствому хлебу, иногда вареной картошке или пустой баланде. Она научилась экономить дрова, растягивать чернила, прятать исписанные листы от вездесущей пыли. Ее руки, некогда ухоженные и белые, покрылись грубой кожей, занозы и царапины стали обычным делом. Прежняя жизнь медленно превращалась в смутный, почти нереальный сон, в странную мечту, которой уже никогда не суждено было сбыться. Однажды днем Эйхманис вошел снова. Он взял со стола пачку переписанных листов, быстро, не вникая, пробежал глазами. — Ладно. С этим покончено, — произнес начлаг, бросив листы обратно на стол. — Ты у нас девушка утонченная, любишь все эти театры, балеты, оперы. Анастасия молча смотрела на него, не понимая, к чему он клонит. В его голосе не было привычной насмешки, лишь деловая, отстраненная констатация. — Так вот, — продолжал он. — Будешь работать у нас в театре, помогать нашим артистам развивать данную стезю. Самодеятельность у нас тут культурная имеется — заключенные спектакли ставят. Для поднятия духа. Ты там с образованием, с понятием всего этого, — мужчина показал рукой нечто, что он имел под «всем этим» ввиду. — Пригодишься. Он уже не говорил «вы». Это «ты» звучало не как фамильярность, а как констатация ее нового статуса. Она уже не была княжной, она была одним из винтиков в его механизме, и обращаться к ней на «вы» для него попросту более не имело смысла. Эйхманис не стал ждать ответа, молча развернулся и вышел. Через час за ней пришел тот же молчаливый конвоир и повел ее через лагерь к длинному бревенчатому бараку, над которым висела самодельная вывеска «Клуб им. Дзержинского». Внутри пахло дешевым табаком, древесной пылью и людьми. Сколоченная из неструганых досок сцена была пуста. В зале стояли грубые скамейки и даже нечто, похожее на зрительские места. У стены, в углу, стояло пианино — старое, с потертой черной полировкой и отбитой ножкой. Сердце Анастасии дрогнуло при виде него. Эйхманис стоял у сцены, разговаривая с худощавым мужчиной в очках. Увидев ее, он кивком подозвал девушку к себе. — Ну, — сказал он, указывая на инструмент. — Садись. Сыграй что-нибудь. Посмотрим, на что годны твои ручки, кроме как бумагу чернилами марать. Его тон был прежним, пренебрежительным, но в нем слышалось любопытство. Анастасия медленно подошла к пианино, провела пальцами по клавишам, смахнула пыль. Села на табурет. Несколько мгновений она просто сидела, глядя на клавиатуру, словно вспоминая что-то очень далекое. Потом ее пальцы, еще не оправившиеся от холода и работы, коснулись клавиш. Она начала играть. Это была не сложная, виртуозная пьеса, а простой, мелодичный напев, который она помнила с детства. Сначала пальцы ее совершенно не слушались, сбивались, но потом мышечная память всё же взяла свое. Музыка, тихая и чистая, заполнила пустое пространство клуба, заглушая шум ветра за стенами. Она играла, забыв обо всем — о голоде, о страхе, о ледяных глазах начальника, смотрящего на нее. Она играла для себя, для той девочки, которой уже не было, но которая когда-то давно сидела в ее душе, уносясь далеко от этого места, от этого времени. Закончив, она опустила руки на колени и замерла, боясь поднять глаза. Эйхманис не аплодировал, не хвалил. Он стоял все так же, прислонившись к косяку, его лицо было непроницаемым. Он смотрел на нее несколько секунд молча, оценивающе, как смотрел в своем лагере абсолютно на всё. — Ладно, — бросил Федор Иванович наконец. — Сойдет. Мужчина повернулся и кивком головы велел ей следовать за собой, а затем провел ее за кулисы, в маленькую каморку, где пахло клеем и краской. На ящике из-под снарядов стояла жестяная тарелка. На ней — две вареные, уже остывшие картофелины и толстый ломоть черного хлеба. — Ешь, — коротко приказал Эйхманис, указывая на тарелку. — Работать на голодный желудок только зря время переводить. Позже мужчина вышел, оставив ее одну. Анастасия посмотрела на еду, потом на дверь, потом снова на еду. Запах картошки ударил в ноздри, вызвав слюну и резкую, животную судорогу в пустом желудке. Все ее манеры, вся выдержка, все, что было навязано ей матерью и няньками еще с детства, мгновенно испарилось. Она набросилась на еду, жадно, некрасиво, засовывая в рот большие куски, давясь и проглатывая их почти не жуя. Она облизывала пальцы, подбирала крошки с тарелки, с жадностью выскребала мякоть из картофельных шкурок. В этот момент не было ни княжны, ни узницы, была лишь первобытное, голодное животное, получившее долгожданную пищу. Когда тарелка опустела, она откинулась на спинку стула, запрокинув голову, и закрыла глаза, чувствуя, как по телу разливается непривычная теплота сытости. Стыд придет позже. Гораздо позже. А сейчас было только это блаженство, это животное, всепоглощающее удовлетворение. Сытость опьяняла, как крепкое вино. Тепло, разлившееся по животу, тяжесть в конечностях — все это было таким непривычным, почти забытым ощущением, что сознание не могло с ним справиться. Веки сами собой сомкнулись, голова склонилась на грудь. Глубокий, бездонный сон накрыл ее с головой почти мгновенно, здесь же, на стуле в каморке за кулисами. Это был не сон, а провал, мгновенное отключение измученного тела, получившего долю столь необходимой энергии. Она проспала всего пять минут. Не больше. Федор Иванович, вернувшийся за ней, застыл в дверном проеме. Он собирался грубо разбудить ее, бросить какую-нибудь колкость насчет барской привычки отдыхать после еды. Но слова застряли на губах. Он смотрел на нее. Впервые — не как на объект, на княжну, на врага класса, на подопытное существо. А просто как на женщину. В состоянии полного покоя с ее лица слетела маска постоянного напряжения, страха и вынужденной стойкости. Черты, обострившиеся от голода, казались утонченными и хрупкими. Длинные ресницы лежали на синеватых тенях под глазами. Свет от единственной лампочки мягко касался высоких скул, линии сомкнутых губ. Он с неожиданной для себя самого ясностью отметил, что черты у нее были более чем приятные. И если бы не эта болезненная худоба, не впалые щеки и не синева под глазами, она могла бы быть даже красивой. Эта мысль пронеслась в голове тихо и странно, не вписываясь в его привычную систему координат. Он поймал себя на том, что задержал взгляд дольше, чем следовало. Глубже, чем позволяла служебная необходимость. Это осознание ударило по нему, как обухом. Что это? Слабодушие? Глупость? Предательство всего, во что он верил? Его собственное лицо сразу огрубело, на нем вновь появилось привычное холодное выражение. Он резко кашлянул. Анастасия вздрогнула и открыла глаза. Первое, что она увидела — его, стоящего над ней, а затем его взгляд, в котором мелькнуло что-то незнакомое, тут же погасшее, замененное привычным презрением. Позже она ощутила влажность на подбородке и губах и с ужасом поняла, что во сне у нее потекли слюни от сытости. Стыд, жгучий и стремительный, залил ее с головой. Она сглотнула, резко вытерла рот рукавом, стараясь придать лицу невозмутимое выражение, и тут же выпрямилась, словно бы по струнке. — Выспаться изволили? — голос Эйхманиса прозвучал саркастично и грубо. — Здесь не санаторий. Работать пришла, так работай. На пианино поразвлекаешься, потом артистами займешься. У них репертуар надо продумать. Понятно? — Понятно, — тихо ответила девушка, поднимаясь. Удовлетворение от еды еще теплилось внутри, но теперь оно было отравлено жгучим стыдом и его колкостью. Она сделала вид, что не расслышала его едкого тона, просто пропустила его слова мимо ушей, как научилась делать за эти недели. Это был единственный способ сохранить хоть каплю самоуважения.

***

Прошел еще месяц. Остров окончательно сковало льдом, завывания метели стали привычным звуковым фоном. Жизнь Анастасии обрела новое, странное подобие рутины. Днем она работала в клубе — перекладывала ноты, аккомпанировала на репетициях, помогала худощавому режиссеру в очках — бывшему университетскому преподавателю — выстраивать мизансцены для лагерной самодеятельности. Это была не ее прежняя жизнь, это была ее нынешняя реальность, и она цеплялась за эту работу, как утопающий за соломинку. Это было спасением от избы, от одиночества, от вечного страха. И самым большим спасением стали люди. Артисты, музыканты, декламаторы — такие же, как она, «бывшие», насильно согнанные в эту ледяную клетку. Они были разными — кто-то сломленным, кто-то язвительным, кто-то тихо помешанным. Но всех их объединяло одно: здесь, на сцене, они могли на время забыть, кто они есть, и снова почувствовать себя людьми. Особенно ей был приятен Сергей Мезерницкий. Ему было от силы лет тридцать, он был строен, подвижен, с живыми, чуть грустными глазами и удивительно легкими движениями. В прошлом он играл в Императорском театре, о чем рассказывал без ложной скромности, но и без надменности, с легкой, профессиональной ностальгией. Теперь его сцена ограничивалась этим бревенчатым бараком, а зрителями были конвоиры и такие же, как и он, заключенные. Но он играл с той же самоотдачей, словно от его игры зависела чья-то жизнь. Их дружба с Анастасией зародилась быстро и естественно. Они были из одного мира, говорили на одном языке — языке искусства, полузабытых имен, тонкостей ремесла. Настя помогала ему с ролью, а он в, в свою очередь, показывал ей актерские приемы: как держаться на сцене, как владеть голосом. Они могли часами говорить о прочитанных книгах, об увиденных когда-то спектаклях, и в эти минуты стены клуба словно раздвигались, унося их куда-то очень далеко от Соловков. Но постепенно Настя стала замечать, что в его взгляде, в его касаниях — когда он поправлял ее руку у пианино или показывал жест, появляется что-то новое. Что-то теплое, внимательное, выходящее за рамки простой дружбы. Сергей задерживал ее руку в своей на секунду дольше необходимого, искал ее взгляд во время репетиций. Его шутки становились тише, явно предназначенными только для нее. Сергей и сам чувствовал это. Он видел, как она изменилась за эти недели, как окрепла духом, как в ее глазах, помимо усталости, вновь зажегся огонек жизни. Он видел ее хрупкую силу и свою собственную нежность к ней. Мезерницкий ловил себя на мысли, что ждет репетиций не только ради игры, но и ради этих коротких минут рядом с ней. Ему хотелось не просто дружбы — ему хотелось заслонить ее от всего этого ужаса, согреть, сказать что-то важное. Он понимал всю безумность, всю опасность этих мыслей в этом месте, о запретить себе чувствовать он уже попросту не мог.