4 глава.

За время репетиций Эйхманис заходил в клуб чаще, чем того требовала служебная необходимость. Он оправдывал это контролем над идеологической составляющей спектаклей, проверкой дисциплины. Он прохаживался по залу, бросал короткие, колкие замечания режиссеру, но большую часть времени его внимание было приковано к ней. Мужчина наблюдал, как Анастасия сидит за пианино, как ее склоненная голова освещена тусклым светом, как пальцы, уже не такие исцарапанные, бегают по клавишам. Он видел, как она оживала, разговаривая с этими «артистами», как в ее глазах просыпался интерес, а на губах изредка появлялась тень улыбки. Эта перемена в ней и притягивала, и раздражала его одновременно. Федор Иванович ловил себя на том, что ищет ее фигуру в полумраке зала, и каждый раз, осознавая это, он злился на себя. Это была слабость. Непозволительная слабость для чекиста. Она — дочь врага, пережиток прошлого, объект для перевоспитания, а не для каких-то глупых, сентиментальных мыслей. Он отчаянно гнал от себя эти мысли, старался быть с ней еще грубее и холоднее, но некая заинтересованность, упрямая и необъяснимая, цепляла его. Ему было интересно, что она чувствует, да и о чем вообще может думать эта девушка, которая не сломалась окончательно, а наоборот, научилась выживать в его аду. В один из дней репетиция затянулась. Худощавый режиссер в очках, увлекшись спектаклем, доводил до совершенства последнюю сцену. За окнами давно стемнело, завывала метель, а они все работали. Когда артистов наконец отпустили, было уже за полночь. — Я провожу тебя, — сказал Мезерницкий, помогая Анастасии надеть ее пальто. — Темно, да и ветер… Она кивнула, не сопротивляясь. Ей действительно было с ним спокойно и приятно. Его присутствие было островком тепла, света и хоть какой-то нормальности в этом ледяном и ужасном хаосе лагеря. Когда они вышли на улицу, ветер в один миг принялся рвать дыхание и слепить глаза колючим снегом. Сергей взял ее под руку, и они, сгорбившись, пошли по занесенной тропе, проваливаясь в сугробы. Их фигуры тонули в разбушевавшейся метели.

***

Федор Иванович Эйхманис в это время не спал. Он сидел в своем кабинете, просматривал бумаги, однако не смотря на большое количество работы, которой мужчина старался себя обложить, он все чаще чувствовал и понимал, что мысли его были где-то очень далеко. Возможно — в клубе, возможно — в старой избе, но главное — там, где была и Анастасия. Внезапное, острое и абсолютно иррациональное желание увидеть Анастасию заставило его подняться. Просто проверить. Убедиться, что все в порядке, что она на месте, и уйти. Так, исключительно для собственного спокойствия ради. Он наскоро накинул шинель и вышел, даже не закрывая дверь своего кабинета на ключ. Сапоги начлагеря утопали в свежем снегу. Оказавшись возле избы, что была погружена во мрак, Эйхманис толкнул дверь — она не была заперта изнутри, щеколда сломалась еще в первую неделю. Внутри было холодно, темно и пусто. Ледяной ветер гулял по помещению, занося снег в приоткрытую дверь. Ее не было. Холодная ярость, смешанная с чем-то, похожим на панику, ударила ему в голову. Где она? Сбежала? Но куда в такую ночь? Или она сейчас с кем-то? Мысль о том, что она могла быть с кем-то из мужчин, заставила его сжать кулаки. Он зажег керосиновую лампу, висевшую на гвозде, и осветил избу. Постель была не помята. Печь холодная. Никого. В этот момент снаружи послышались голоса — смех, заглушаемый ветром, и скрип шагов по снегу. Дверь распахнулась, и в проеме, запорошенные снегом, появились они. Анастасия и Сергей. Они стояли близко, артист все еще держал ее за локоть, на лице девушки застыла улыбка, вызванная какой-то его шуткой, сказанной у самой двери. Увидев свет лампы и фигуру Эйхманиса посреди ее избы, они замерли, как вкопанные. Улыбка мгновенно сползла с лица Анастасии, сменившись испугом и недоумением. Сергей выпрямился, отпустил ее руку, его лицо стало настороженным и серьезным. Несколько секунд в избе царила гнетущая тишина, нарушаемая лишь завыванием ветра и тяжелым дыханием вошедших. Эйхманис медленно перевел взгляд с Анастасии на Сергея. Его лицо было каменным, но в глазах, смотрящих прямо, бушевала настоящая буря. Он видел их близость, ее раскрасневшееся лицо, его защитную позу. — Объясните, — голос Эйхманиса прозвучал тихо, но в этой тишине он прогремел, как выстрел. Начлагеря смотрел на Сергея, полностью игнорируя Анастасию. — Что это за ночной променад? И что это ты здесь делаешь, артист, в неположенное время, вне территории клуба? Сергей, стараясь сохранить самообладание, сделал шаг вперед, слегка заслоняя собой Анастасию, словно прикрывая ее от этого тяжелого взгляда начлага. — Товарищ начальник, репетиция затянулась. Я просто проводил Анастасию Сергеевну до дома. Ночь, метель… Небезопасно одной. — Тебя кто-то спрашивал о ее безопасности? — голос Эйхманиса оставался тихим, но в нем звенела сталь. — Ты что, дежурный по лагерю? Или твои обязанности теперь включают в себя сопровождение заключенных? Или, может быть, у вас здесь что-то большее? — он язвительно окинул взглядом их обоих. Анастасия, побледнев, попыталась вмешаться. — Федор Иванович, мы просто… — Молчать! — рявкнул Эйхманис, резко обернувшись к ней. Его взгляд, полный холодной ненависти и чего-то еще, похожего на ревность, заставил ее отшатнуться. — С тобой я разберусь потом, — он снова уставился на Сергея. — Ты, Мезерницкий, немедленно возвращаешься в свой барак. А завтра с утра — на общие работы. На неделю. Хватит тебе по сценам бегать, вспомнишь хоть, что такое настоящий труд. Сергей хотел было что-то возразить, но встретив взгляд Эйхманиса, понял, что любое слово только ухудшит положение. Поэтому артист молча кивнул, бросил на Анастасию быстрый, полный тревоги, взгляд и вышел в ночь, растворившись в метели. Дверь захлопнулась. Эйхманис и Анастасия остались одни в холодной, продуваемой избе. Он медленно приблизился к ней, и в свете лампы его лицо казалось высеченным из льда. — Объясни мне, княжна, — прошипел мужчина строго. — Что это было?