5 глава.

Он стоял над ней, и в тесном пространстве избы его фигура казалась огромной, подавляющей. Завывание ветра за стенами лишь подчеркивало гнетущую тишину внутри. — Объясни мне, княжна, — его голос был низким, сдавленным, будто он с трудом сдерживал ярость. — Что это было? Ночные прогулки с артистами? Это твое новое развлечение? Просто так репетировать тебе уже наскучило? Анастасия, все еще оправляясь от шока его появления, пыталась собраться с мыслями. Страх крепкими цепями сковал горло и не позволял сказать хоть что-то дельное. — Мы просто… репетиция затянулась… Он просто проводил меня, потому что темно и метель… — ее голос дрожал, звучал слабо и неубедительно. — Провожал, — с издевкой повторил Эйхманис. Он сделал шаг ближе, заставляя княжну невольно отступить к стене. — Очень трогательно. Прямо рыцарь в ситцевом халате. А ты что, сама дорогу найти не можешь? Или что, не пристало ее величеству без прислуги гулять? В его словах сквозила такая грязная, такая унизительная насмешка, что у Анастасии перехватило дыхание. Она смотрела на него широко раскрытыми глазами, не в силах найти хоть каких-нибудь, подходящих под ситуацию, слов. — Я… я не понимаю, о чем вы… — прошептала девушка обессиленно. — Не понимаешь? — мужчина фыркнул. Его лицо исказила гримаса злобы и какого-то странного, непонятного ей раздражения. — Да ты, я смотрю, совсем обнаглела. Чуть теплее, чуть сытнее жить стала, уже и кокетничать начала. И вообще, ходишь тут вся такая… всех мужиков уже наших с ума свела! Он выкрикнул это последнее обвинение с такой дикой, несправедливой злостью, словно обвинял ее во всех смертных грехах. Потом резко развернулся, отшвырнул ногой попавшуюся на пути табуретку и вышел, хлопнув дверью так, что стены избы содрогнулись. Анастасия осталась стоять посреди комнаты, дрожа как осиновый лист. Его слова звенели у нее в ушах, обжигая и унижая. «Всех мужиков уже наших с ума свела!» Что это было? Грубая попытка оскорбить? Или… в этом диком, злом выкрике прорвалось что-то еще? Что-то, что он и сам не хотел в себе признавать? Она медленно опустилась на нары, уставилась в темноту перед собой. Неужели в его словах был намек на… ревность? На какую-то дикую, уродливую, но все же личную заинтересованность? Сердце ее на мгновение екнуло от странной, непонятной надежды, а затем предательски пропустило удар. Девушка почти сразу же попыталась с силой отогнать эти мысли. Нет. Это было абсурдно. Федор Иванович Эйхманис был не способен ни на что человеческое. Он был функцией, воплощением системы, машиной для подавления. Он мог чувствовать только злобу, презрение и ненависть ко всему, что напоминало о ее мире. Все остальное, Романова была уверена, ей просто мерещилось от усталости и нервного потрясения.

***

Неделя без Сергея тянулась мучительно долго. Театр опустел. Без его легкой походки, без его тихих шуток, без его умения разрядить обстановку репетиции стали вялыми и словно бы безжизненными. Никто не смеялся, не предлагал смелых идей, не спорил с режиссером. Помня участь Мезерницкого, все боялись лишний раз сказать хоть слово. Насте было одиноко и тоскливо и она невольно ловила себя на том, что постоянно смотрит на дверь, ожидая его появления. И вот однажды дверь клуба открылась, на пороге появился он. Сергей. Он выглядел уставшим, осунувшимся, руки его были в ссадинах и мозолях, но в его глазах по-прежнему теплился тот самый огонек. Он устало улыбнулся, окидывая взглядом знакомую обстановку. Анастасия, сидевшая за пианино, замерла. И потом, сама не помня как, сорвалась с места и бросилась к нему через весь зал. Она не думала о приличиях, о том, что кто-то может их увидеть. Она просто обняла его, крепко, по-дружески, но с таким напором искренней радости, что он на мгновение растерялся, а потом обнял ее в ответ, тихо рассмеявшись. — Я так рада, что ты вернулся, — выдохнула она, отстраняясь и смущенно опуская глаза. В этот момент ее взгляд скользнул вглубь зала. И она увидела его. Федор Иванович сидел в последнем ряду, на одном из зрительских кресел, почти в полной темноте. Он не говорил ни слова, лишь наблюдал. И на его лице было такое мрачное, такое сосредоточенное выражение, что у нее похолодело всё внутри. Эйхманис видел их объятия. И в его глазах, даже на таком расстоянии, она прочла нечто, от чего по спине пробежал холодок. Не ярость. Не презрение. Нечто другое — острое, колкое, болезненное — ревность. Настоящая, неприкрытая, животная ревность. Сергей, ничего не замечая, улыбался девушке в ответ. — И я рад. Общие работы, конечно, дело полезное, но до одури скучное. Лучше уж тут, с вами… Его слова оборвал резкий, зычный голос, прозвучавший из глубины зала. — Ну что, обниматься закончили? — Эйхманис поднялся с кресла и медленно, тяжелой поступью направился к сцене. Его лицо было непроницаемым маской. — У нас к спектаклю точно все готово? Или вы только по любовным делам успеваете? Показывайте! Давайте, Романова, Мезерницкий, Юрский, все остальные! На сцену! Показывайте, что там у вас за неделю получилось! Быстрее! Он хлопал в ладоши, звук был резким, как выстрелы. Радостная атмосфера мгновенно испарилась, сменившись напряженным, почти паническим страхом. Все засуетились, бросились на свои места. Анастасия и Сергей переглянулись, в глазах артиста она прочла то же недоумение и тревогу, что чувствовала сама. Эйхманис стоял в проходе, сложив руки на груди, и его взгляд, тяжелый и недобрый, буравил их обоих.