6 глава.

Прошло еще пару недель, спектакль медленно, но верно обретал законченную форму. Из рваных репетиций, споров и импровизаций рождалось некое подобие цельного действия. Была назначена дата премьеры — событие, выходящее за рамки обычной лагерной самодеятельности. Говорили, что на него приедут некто «сверху» — высокопоставленные гости из Москвы. Эйхманис приходил на каждую репетицию. Он не вмешивался, не делал замечаний. Он просто садился в последнем ряду, в темноте, закидывал ногу на ногу и смотрел. Его присутствие висело в воздухе дамокловым мечом, сковывая и без того робких артистов. Но больше всего его внимание было приковано к ней. К Анастасии. Он видел, как она оживала на сцене, даже если просто сидела за пианино в сторонке. Видел, как ее глаза блестят от сосредоточенности, как губы шепчут слова подсказок. И он видел Мезерницкого. Видел, как тот ловит ее взгляд и улыбается ей одному, как во время сцен «любви» его руки дольше, чем того требовала режиссура, задерживались на ее плечах, как они перешептывались за кулисами. Между артистами пробегали те самые искорки нежности, которые Эйхманис не только научился видеть, но и уже успел крепко возненавидеть. И с ненавистью к этому зрелищу в нем боролось что-то другое. Что-то тяжелое, навязчивое, от чего сжималось горло и холодело под ребрами. Начлагеря ловил себя на том, что ждет этих репетиций, чтобы просто посидеть и посмотреть на нее. Чтобы увидеть, как она поправляет прядь волос, как морщит лоб, читая ноты, как смеется тихим, не предназначенным для него смехом над шуткой Сергея. Эта девушка, эта «пережиток», эта княжна, которую он должен был сломать, цепляла его за живое с упрямой, раздражающей силой. Мужчина отчаянно гнал эти чувства. Вспоминал ее происхождение, ее класс, свою клятву, свою идею. Он пытался злиться на нее, выискивать недостатки — слишком худа, слишком бледна, манеры эти барские… Но это не работало. Мысль о том, что Мезерницкий может к ней прикоснуться, вызвать ее улыбку, заставить ее глаза блестеть светлыми, яркими искрами — буквально сводила его с ума. Он чувствовал, как потихоньку, против своей воли, втягивается в эту тихую, безнадежную войну за ее внимание, и это со временем начинало раздражать больше всего на свете.

***

Анастасия и Сергей действительно стали очень близки. Он пытался осторожно перевести их общение в иное русло, его взгляды становились все более красноречивыми, а касания — задерживающимися. Но однажды, когда он попытался взять ее руку и сказать что-то лишнее, она мягко, но твердо освободилась. — Сергей, нет, — сказала она тихо, глядя куда-то мимо него. — Ты мой друг. Мой очень хороший, очень дорогой друг. И я не хочу это терять. Он отступил, улыбка сошла с его лица, сменившись пониманием и легкой грустью. Он кивнул и больше не пытался. Их дружба осталась теплой, искренней, но в ней появилась незримая граница, которую оба старались не переступать.

***

Наступил день премьеры. В лагере царило нервное оживление. Их небольшой театр прибрали, скамьи протерли, на сцене повесили самодельный занавес. И, наконец, прибыли гости. Несколько важных, молчаливых мужчин в добротных шинелях, с холодными, оценивающими глазами. Среди них выделялся один — высокий, с проседью в волосах, с холеным лицом и уверенными манерами. Его звали Мельников Алексей Викторович. Анастасия, готовясь за кулисами, мельком взглянула в зрительный зал и замерла. Она узнала его. Это был Алексей, друг ее отца, тот самый «дядя Леша», который когда-то гостил в их имении, привозил ей конфеты из Парижа, смешил своими историями. Теперь он сверкал погонами НКВД и с деловым видом оглядывал лагерный клуб, любезно беседуя с Эйхманисом. У нее похолодело внутри. Мир словно качнулся. Прошлое и настоящее столкнулись здесь, в этом бревенчатом бараке, в самом невероятном и ужасном ракурсе. Спектакль прошел в напряженной, формальной обстановке. Артисты играли, стараясь изо всех сил, но аплодисменты были скупыми, дежурными. После окончания высокие гости поднялись на сцену для традиционного рукопожатия. Когда очередь дошла до Анастасии, Алексей Викторович протянул ей руку. Его лицо оставалось совершенно невозмутимым, лишь в глазах на мгновение мелькнуло что-то неуловимое — может, удивление, может, жалость, а может, и досада. — Здравствуйте, Алексей Викторович, — выдавила она, с трудом заставляя себя дотронуться до его ладони. Голос ее звучал натянуто и глухо. — Здравствуй, Анастасия, — ответил он ровным, безличным тоном, уже отпуская ее руку и переходя к следующему артисту. Но этого мимолетного контакта, этих двух фраз оказалось достаточно. Эйхманис, стоявший рядом и внимательно наблюдавший за всем происходчщим, прекрасно всё заметил. Он заметил ее бледность, ее неестественность, и самое главное — то, как этот важный человек из Москвы назвал ее по имени. Не по фамилии, а по имени — как старый знакомый. Переговоры с комиссией прошли в кабинете Эйхманиса. Он отчитался, показал бумаги, провел по лагерю. Наконец, гости уехали. И как только моторы их машин замолкли за воротами, лицо Федора Ивановича изменилось. С него слетела маска служебного радушия, осталась лишь холодная, сдержанная ярость. Он уверенными шагами направился в клуб, где артисты уже разбирали декорации. Его взгляд сразу выхватил Анастасию из всей толпы. Он молча, с силой взял ее за руку выше локтя. — Идем, — бросил он сквозь зубы, не глядя на нее. — Куда? Что такое? — попыталась она вырваться, но его хватка была железной. — Сейчас ты мне все объяснишь, княжна! — прошипел он, его голос был низким и опасным. Он резко поволок ее за собой, не обращая внимания на ошеломленные взгляды окружающих. Сергей сделал шаг вперед, но встретив ледяной, предупреждающий взгляд Эйхманиса, замер и всё же не решился подойти ближе. Мужчина почти втолкнул ее в свой кабинет, захлопнул дверь и повернул ключ. Комната погрузилась в тягостную тишину, нарушаемую лишь его тяжелым дыханием. Он отпустил ее руку и отошел к своему столу, упираясь в него руками. — Ну, — сказал он, не оборачиваясь. — Начинай объяснять, княжна. Откуда ты знаешь Мельникова?