7 глава.

Она застыла посреди кабинета, потирая онемевшее запястье. Его вопрос повис в воздухе, тяжелый и неумолимый, наполняя пространство грозной тишиной. Молчание затягивалось, становясь невыносимым. Наконец Эйхманис медленно обернулся. Его лицо было мертвенно-бледным, но сквозь эту бледность все равно умудрялся пробиваться его несдержанный, кипящий гнев. — Я жду, Романова, — его голос скрипел, словно натянутая до предела струна. — Кто этот Алексей Викторович? И почему он обращается к тебе по имени, как к старой знакомой? У вас что, общие светские рауты были? Или он тоже из вашей шайки? Анастасия сжала губы, опустив взгляд. Рассказать ему? Выдать прошлое Алексея, его связь с семьей? Это могло обернуться бедой. Но для кого? Для нее? Для него самого? Она не знала. Страх и упрямство сковывали ее, заставляя молчать. — Я не знаю, о чем вы, — прошептала Настя. — Возможно, он ошибся… перепутал меня с кем-то. — Не ври мне! — он резко шагнул к ней, заставив инстинктивно отпрянуть. Его пальцы впились в ее руку с такой силой, что она вскрикнула от боли. — Я видел твое лицо! Ты его узнала! Да и он тебя узнал тоже! Говори, княжна… Говори, пока я спрашиваю вежливо. Боль и страх пересилили осторожность. Слезы выступили на глазах, и слова полились против ее воли — сбивчиво и торопливо. — Хорошо! Хорошо… Это… это Алексей. Он был другом моего отца. Часто бывал у нас в имении…до революции. Потом… потом он перешел на вашу сторону. Я не видела его много лет. Я не знала, что он… что он здесь, в ваших… — она замолчала, сглотнув подступивший ком. Эйхманис разжал пальцы. Он медленно отошел к столу, разглядывая ее с новым, странным выражением. Гнев постепенно уступал место холодному, расчетливому любопытству. — Друг отца, — повторил он без единой эмоции. — Интересно. Очень интересно. И что же, он тебе предлагал помощь? Шепнул на ушко, что вызволит тебя отсюда? — Нет! — искренне ужаснулась Настя. — Мы всего два слова сказали! Он… он даже не посмотрел на меня. Эйхманис изучал ее несколько секунд, будто проверяя на прочность правдивость ее слов. Потом махнул рукой с внезапным отвращением, словно отгоняя назойливую муху. — Ладно. Ступай, покуда жива. Фраза прозвучала привычно жестоко, но в его голосе не было прежней убежденности. Он отвернулся к окну, демонстративно показывая, что разговор окончен. Анастасия, все еще дрожа, поспешила к выходу. Уже у двери она обернулась. Слезы, наконец, скатились по ее щекам, оставляя блестящие дорожки на грязной коже. Она быстро смахнула их и вышла, притворив дверь. Эйхманис увидел эти слезы в отражении стекла и почувствовал нечто вроде укола совести — острого, незнакомого и оттого особенно неприятного. Он сжал кулаки. Мужчина не хотел причинять ей боль. Вернее, хотел, но не так. Он не хотел этой жалкой, унизительной боли. Он жаждал сломать ее гордыню, а не видеть эти молчаливые слезы беспомощности. Эта мысль преследовала его всю ночь, не давая сомкнуть глаз. Федя ворочался на своей койке, вспоминая ее испуганное лицо и чувствуя себя последним подлецом.

***

На следующее утро Эйхманис, не выспавшийся и раздраженный, направился к ее избе. В голове крутились смутные, нестройные формулы извинений — не за допрос, нет — за то, что сжал руку слишком сильно. За грубость. Он никогда ни перед кем не извинялся, а потому все его слова не желали складываться в связные фразы. Он грубо толкнул дверь и переступил порог без стука. И замер. Анастасия стояла спиной к нему, у печки. На ней была лишь тонкая ночнушка из грубой ткани, сползшая с одного плеча. Она была повернута вполоборота, и он увидел хрупкий изгиб ее спины, тонкую шею, четкие очертания лопаток под тканью. Одной рукой она поправляла чулок на бедре, ловко закрепляя его на подвязке, другой возвращала лямку на плечо. Утренний свет, пробивавшийся сквозь заиндевевшее окно, окутывал ее силуэт мягким сиянием, и, несмотря на худобу и следы лишений, в ее движении угадывалась призрачная, почти неуловимая грация. Она все еще была той самой княжной, даже в самых простых вещах храня тень былого достоинства. Эйхманис стоял в ступоре, не в силах отвести взгляд. Это была не та наглая, вызывающая картина, которую он ожидал увидеть. Это было что-то хрупкое, сокровенное и оттого еще более поразительное. Она услышала его дыхание, а быть может, почувствовала сквозняк и резко обернулась. Увидев его, девушка вскрикнула, инстинктивно ухватившись за край ночнушки, пытаясь прикрыться. Ее лицо залила густая краска стыда и гнева. Ступор Эйхманиса лопнул. Вместо извинений, ради которых он пришел, из его горла вырвалось хриплое и грубое: — Развели тут бордель… Начальник лагеря резко развернулся и почти выбежал на улицу, с силой хлопнув дверью. Морозный воздух обжег легкие. Он прислонился к бревенчатой стене, дрожащими руками достал папиросу, закурил. Табачный дым горьким туманом ударил в голову, но не прояснил мысли. Мужчина чувствовал, как по его щекам разливается жгучее пламя стыда. Ведь он пришел извиняться, а сделал только хуже. Гораздо хуже. Он снова унизил ее, ворвался в ее единственное убежище, увидел то, что не должен был видеть, и наговорил глупостей. Сделав последнюю, особенно глубокую затяжку, Федя швырнул окурок в снег и с решительным видом вновь подошел к двери. На этот раз он не стал врываться. Он постучал. Сначала несмело, потом настойчивее. Из-за двери послышалось шарканье, щелкнула задвижка. Она приоткрылась на несколько сантиметров. В узкой щели блеснул настороженный, испуганный девичий взгляд. — Я… — Эйхманис сглотнул, его голос прозвучал сипло и непривычно. — Я вообще извиниться хотел…