8 глава.

Дверь приоткрылась чуть шире, впуская узкую полоску серого света. В проеме стояла Анастасия, накинувшая на ночнушку потертый платок. Лицо ее было бледным, а глаза — огромными, в них читался страх и полное недоумение. Она молча смотрела на него, не приглашая войти, но и не захлопывая дверь, застыв в нерешительности. Эйхманис стоял на пороге, ощущая всю нелепость и скованность своего положения. Слова, заученные по дороге, сидели в горле мертвым грузом. — Я… насчет того, что случилось, — начал он, запинаясь, устремляя взгляд куда-то мимо нее, на промерзшую, почерневшую стену. — Это я… зря. Не надо было так говорить. Входить без стука. Он сделал паузу, с трудом сглотнув. Признавать свою неправоту было для него мучительнее, чем провести ночь на трескучем морозе. — Извини, — выдохнул Федя наконец, почувствовав, как это чужое, несвойственное ему слово сорвалось едва ли не с самого дна его души. Анастасия не ответила. Она лишь смотрела на него, но страх в ее взгляде постепенно таял, уступая место крайнему изумлению. Она, казалось, была готова ко всему — к новому допросу, грубости, насмешкам — но только не к этому сбивчивому, неловкому бормотанию. Молчание затягивалось, становясь тягучим и невыносимым. Эйхманис мог поклясться, он физически чувствовал, как огонь стыда разливается по его щекам. Ему нужно было бежать. Немедленно. — Ладно, — бросил он, уже поворачиваясь, чтобы уйти. — Делай, что должна. И он почти побежал прочь от ее избы, от этого унизительного зрелища, от собственной непрошеной слабости. Морозный воздух обжигал легкие, но не мог погасить жар стыда и смятения, пылавший в груди.

***

Это смятение не отпускало его дни напролет. Мужчина ловил себя на том, что ищет ее фигуру в серой толпе зэков, что прислушивается к звуку пианино из клуба, что мысленно возвращается к тому утреннему призрачному образу в полумраке избы — хрупкому изгибу спины, тонкой шее. Это было больше, чем просто влечение. Это была тихая, навязчивая одержимость, которая день за днем точила его изнутри. Начальник лагеря пытался бороться, вытаскивая из памяти образ своей покойной жены Анны. Образ той, которую раздавила обезумевшая толпа во время хлебного бунта в семнадцатом. Той, которую он, молодой чекист, не сумел защитить. Он помнил ее лицо, искаженное ужасом, помнил свое бессилие. Боль от той потери вмерзла в него ледяной глыбой. Он дал себе слово — никогда больше. Никогда больше не подпускать к себе никого так близко, чтобы не испытать снова этой дикой, всепоглощающей боли утраты. А влюбиться в нее? В княжну? В дочь тех, чей класс был косвенно виновен в смерти его Нютки? Это было не просто слабостью. Это было предательством. Предательством памяти жены, своих убеждений, своего дела. Это лежало за гранью всякого понимания. Он пытался злиться на нее, ненавидеть еще сильнее, но ненависть не приходила. Ее место занимало тягостное, ноющее чувство, от которого сжималось сердце. Прошла неделя. Неделя мучительного избегания. Эйхманис не ходил в клуб, не вызывал княжну к себе, старался даже не смотреть в сторону ее избы. Но мысль о ней не отпускала. В конце концов он сдался. Решил, что сходит к ней. Просто поговорит. Скажет…он сам не знал, что. Но, Федя уверен, он определенно должен был что-то сказать. Иначе он сойдет с ума. Мужчина шел к ее избе с тяжелым, колотящимся под ребрами сердцем. Он снова повторял в голове какие-то глупые и неубедительные слова, и снова убеждался, насколько дурацкой затеей это все было. Но назад дороги уже не было. Дверь в избу, как и в прошлый раз, была не заперта. Эйхманис, наученный горьким опытом, на этот раз постучал. Ответа не последовало. Он постучал громче. Тишина. Лишь тихое, едва слышное похныкивание донеслось из-за двери. Тревога, острая и холодная, кольнула его под рёбрами. Он медленно, будто боясь того, что увидит, толкнул дверь. Первое, что ударило по ноздрям — медный, знакомый до тошноты запах крови. Потом его взгляд упал на фигуру, сидящую на полу в центре комнаты. Анастасия сидела, поджав под себя ноги, обхватив себя за плечи и мерно раскачиваясь. Ее разорванная рубаха сползла, обнажив синеватые пятна и ссадины. Лицо было испачкано кровью, сочившейся из разбитой губы, по щекам текли грязные слезы. На полу, на ее бледных бедрах, на истерзанной одежде — бурые, ужасающие пятна. Сомнений не оставалось. Это было изнасилование. Княжна даже не посмотрела на него. Она просто тихо плакала, уставившись в пустоту, совершенно раздавленная и уничтоженная. Мир для Федора Ивановича Эйхманиса остановился. Все его метания, вся боль — все испарилось, сгорело в ослепительной, чистой вспышке ярости. Он не чувствовал ни пола под ногами, ни морозного воздуха, врывающегося в избу. Он видел только ее. Искалеченную. Оскверненную. Его княжну. Кто-то посмел, кто-то решился. Тронул то, что было под его защитой. Осталось лишь понять, кто именно, и найти его. Ярость была холодной и методичной. Вся человечность, все сомнения выжглись в нем в тот миг, словно калёным железом прошлись по его нутру. Остался лишь голый, отточенный инстинкт охотника и палача. Он не кричал, не метался. Он отдавал тихие, четкие приказы. Информация в лагере добывалась быстро. Доносчики, страх, круговая порука — все работало на него. Уже через несколько часов Эйхманис знал абсолютно все. Заключенный из третьего барака, Лешка по кличке Косой, ранее судимый за хулиганство и грабежи. Слабак, тщеславная мразь, решившая самоутвердиться за счет самой беззащитной. Его привели в кабинет под конвоем. Косой был бледен, но пытался строить наглую ухмылку, переводя глаза с Эйхманиса на винтовки конвоиров. — Товарищ начальник, я не понимаю, за что… — начал он заученно-заискивающим тоном. Эйхманис молча указал конвоирам на выход. Те вышли, щелкнул замок. В кабинете остались они вдвоем. Начальник лагеря медленно сел за стол, закурил, затянулся. Дым стелился в неподвижном воздухе. — Рассказывай, — сказал мужчина тихо, без эмоций. Косой начал путаться, оправдываться, клясться, что он мимо шел, просто заглянул, а она сама его заманивала, сама виновата, шлюха барская, мол, все они такие. Эйхманис слушал, не перебивая. Его лицо было каменной маской. Он курил, смотрел на этого человека, ярость внутри потихоньку кристаллизовалась в нечто твердое и неумолимое. — Так что ты там говоришь, не трогал ее? — переспросил начлаг наконец, его голос был ровным, почти задумчивым. — Да ни в жизнь, товарищ начальник! Руки не поднимал! — взмолился Косой. Эйхманис медленно поднялся из-за стола, подошел вплотную. В его руке догорала папироса. Он посмотрел сначала на тлеющий кончик, потом на испуганное, вспотевшее лицо заключенного. Затем быстрым, точным движением мужчина прижал раскаленный конец к щеке Косого. Раздался шипящий звук, запах паленой кожи. Дикий, животный вопль раздался по всему кабинету. Косой забился, пытаясь вырваться, но Эйхманис держал его с той силой, которой, казалось, не могло быть в человеке его сложения. — А теперь? — спросил Эйхманис все тем же ровным, леденящим душу тоном, закуривая новую папиросу. — Вспомнил? Может, все-таки трогал? Косой, рыдая, захлебываясь слюной и болью, забормотал новые оправдания, еще более нелепые. Эйхманис снова прижег его, на этот раз ниже, на шее. Вопль стал пронзительным, истеричным. — Извините! — вдруг выкрикнул Косой, сломленный болью и страхом. — Извините, я виноват! Виноват, слышите! Эйхманис отступил на шаг, смотря на него с холодным презрением. — Не передо мной ты извиняться должен, — произнес он тихо. Он сделал знак конвоирам, вошедшим в кабинет на звуки криков. Несколько коротких, жестоких ударов прикладом — и Косой, стеная, обмяк. Эйхманис взял его за воротник и поволок, как тряпичную куклу, через весь лагерь к избе Анастасии. Мужчина толкнул дверь. Девушка сидела на нарах, кутаясь в тонкое одеяло, и смотрела на стену пустыми глазами. Услышав шум, княжна медленно перевела взгляд на вошедших. Увидев окровавленное, искаженное страданием лицо своего насильника, она вся сжалась, отпрянув к стене, и тихо вскрикнула. Эйхманис с силой швырнул Косого на колени перед ней. — Говори, — приказал он. — Извините меня, пожалуйста… — прохрипел тот, едва шевеля распухшими губами. — Громче говори, сука! — рявкнул Эйхманис, ударив его ногой в бок. — Когда ее здесь драл, небось, так тихо себя не вел! — Извините! — закричал Косой уже в полный голос, срываясь на противный визг. — Извините меня! Эйхманис молча взял его под руку, выволок на улицу и захлопнул дверь. Анастасия сидела, не дыша, уставившись в ту точку, где только что стоял на коленях ее кошмар. Снаружи прозвучал один-единственный, короткий и сухой хлопок выстрела. Потом наступила тишина. Дверь снова открылась. Вошел Эйхманис. Мужчина тяжело дышал, его руки были в крови. Он посмотрел на Анастасию, в его глазах не было ни злости, ни торжества. Лишь усталая, беспросветная тяжесть. — Я видел, ты хотела с собой покончить, — сказал он тихо, без предисловий. Его взгляд упал на лежавший в углу обломок косы, который она, видимо, припрятала. — Пожалуйста, не нужно этого делать. Живи, княжна. Ради… ради чего-нибудь. Эйхманис не нашел слов.

***

Прошли дни. Недели. Жизнь Анастасии превратилась в кромешный ад, от которого не было спасения даже во сне. Она мылась до крови, пытаясь смыть с себя ощущение чужих рук, липкую гадливость того акта. Она не могла есть — еда вызывала рвоту. Не могла спать — кошмары будили ее воплями. Она видела лицо насильника в тенях на стене, слышала его хриплый шепот в завывании ветра. Каждое прикосновение грубой ткани, каждый скрип двери заставлял ее вздрагивать и сжиматься в комок. Она медленно угасала, превращаясь в призрак самой себя. Однажды к ней подошла одна из женщин, работавших в лазарете — худая, с желтым лицом и вечно бегающими глазами. — Вижу, тебе тяжко, — буркнула она, оглядываясь по сторонам. — Есть кое-что… помогает забыться. На время. Хочешь? Анастасия молча кивнула. Ей было все равно — лишь бы не чувствовать, лишь бы не помнить. Женщина сунула ей в руку маленький, грязный сверток. Внутри был коричневатый порошок. В тот вечер Анастасия дрожащими руками сделала все, как ей объяснили. Горький, отвратительный вкус, потом жжение в жилах… и вдруг — тишина. Ужас, гнев, стыд, боль — все это куда-то отступило, стало далеким, неважным. Наступила блаженная, тяжелая пустота. Тело стало ватным, мысли расплылись. Впервые за долгие и такие невыносимые недели она не чувствовала ничего. Абсолютно ничего. И это было спасением. Ужасным, губительным, но спасением. Она уснула глубоким, без сновидений, сном. Наутро кошмар вернулся, но теперь она знала, что и от него тоже есть лекарство.