9 глава.

Порошок стал ее единственным спасением и самой страшной тюрьмой. Сначала он был лишь средством заглушить адские воспоминания, потом — способом ощутить нечто, кроме боли, а вскоре превратился в навязчивую, жизненно необходимую потребность. Эйфория была обманчивой, ослепительно яркой, но до ужасного короткой. В одну секунду настроение взмывало до небес, мир окрашивался в радужные тона, и Настя снова чувствовала себя живой, почти счастливой. На репетициях ее активность не знала границ, она сыпала идеями и смеялась громче всех. Ее игра на пианино становилась страстной, почти безумной, поражая артистов все сильнее. Девушка не могла остановиться. Каждый раз, когда действительность начинала просачиваться сквозь химический заслон, она снова и снова тянулась к грязному свёртку, отдавая за него последние крохи еды, последние остатки достоинства. Но за всё приходится платить, и Настя это слишком отчётливо поняла. Однажды эйфория сменилась невыносимой, чудовищной волной отчаяния. Мир не просто вернулся — он обрушился на девушку с утроенной силой, принес всю боль, весь стыд, всю грязь, умноженные в тысячу раз. В ее сознании зазвучали голоса, шептавшие самые мерзкие, самые унизительные вещи. Невидимые тиски сдавливали грудь, не оставляя места для воздуха. И именно тогда Романова просто не выдержала. С криком, больше похожим на животный вой, она сорвалась с места и принялась крушить всё вокруг. Она с грохотом опрокинула стол, швырнула на пол скудную посуду, била кулаками по бревенчатым стенам, пока костяшки не превратились в кровавое месиво. Потом, когда силы оставили ее, она, рыдая, сползла в угол, обессиленно обхватив голову руками. Истерика выворачивала ее наизнанку, крупная дрожь била всё тело, как в лихорадке. В таком состоянии ее и застал Эйхманис. Войдя без стука, услышав грохот, он сначала увидел разруху, а затем перевел взгляд на Настю, сидящую в углу. Он не стал кричать, не стал ругать. Молча подойдя, мужчина опустился перед ней на колени и крепко обнял ее, прижав к себе. Девушка вырывалась, билась в его объятиях, что-то бессвязно выкрикивая, но мужчина держал, не отпуская, не говоря ни слова. Его молчаливая, грубая сила постепенно усмирила истерику. Рыдания стихли, конвульсивные вздрагивания стали реже. Наконец она обмякла, истекая слезами, и, совершенно обессиленная, уснула прямо у него на плече. Эйхманис осторожно, стараясь не разбудить, поднял ее на руки, отнес на нары, укрыл тонким одеялом. Потом вернул на место стол, подобрал разбросанные вещи. Он молча глядел на ее спящее, исхудавшее лицо, испачканное кровью и слезами, а затем, убедившись, что все в порядке, вышел, тихо прикрыв дверь. Эйхманис всё понял — слишком хорошо знал эти признаки. Наркотики. В его лагере. И подсадили на них именно ее. Холодная, беспощадная ярость закипела в нем с новой силой. Он занялся этим лично, методично и безжалостно. Цепочка привела к нескольким заключенным, связанным с воровским миром. Допросы были краткими. Никаких судов, никаких протоколов. Начальник лагеря выводил их ночью и расстреливал собственноручно, одного за другим. Проблему он решал так, как умел — радикально и навсегда.

***

Именно в тот момент для Анастасии настал настоящий ад. Ломка. Без своей «помощи» ее мир рухнул окончательно. Тело била неукротимая дрожь, кости ломило, всю ее изнутри выворачивало. Она стала нервной, агрессивной, срывалась на всех подряд — на артистов, на режиссера, на приносившего еду конвоира. Ее было не узнать. Однажды Эйхманис привычно зашел в клуб, дабы проверить, как идут дела. Однако, увидев, в каком она состоянии, он почувствовал, как сердце его сжалось от бессилия. Настя репетировала с Сергеем сцену, но ничего не выходило. Она кричала на него, обвиняла в бездарности, потом вдруг начинала плакать. — Да что ты вообще понимаешь! — кричала она, уже не обращая ни на кого внимания. — Ты не знаешь, каково это! Я не могу! Я не хочу так жить! Лучше умереть, чем терпеть это снова и снова! Эйхманис стоял в проходе, слушая ее истеричную тираду. Он слушал, как она выплескивает всю свою боль, все отчаяние, как говорит о смерти как о единственном выходе. И в какой-то момент его терпение лопнуло. Не от злости на нее, а от ярости к той дряни, что довела ее до этого, и от страха, что она действительно может это сделать. Мужчина резко шагнул к сцене. Его движение было таким порывистым и уверенным, что все замолкли. Он не смотрел ни на кого, кроме нее. Его лицо исказила гримаса холодной ярости и гнева. — Хочешь сдохнуть? — его голос прозвучал громко и резко, разрезая напряженную тишину. — Пожалуйста! Он с силой выхватил из кобуры свой наган и швырнул его на пол перед ней. Оружие звякнуло о деревянные доски. — Бери мой револьвер, заряжай себе пулю в висок, я буду только рад! Одной проблемой меньше! Она смотрела на него с широко раскрытыми от ужаса глазами, отшатнувшись. — Только помни, княжна, — продолжал начлагеря, слыша, как его слова падали, словно удары кнута. — Никому от твоей смерти плохо не станет, никто плакать не будет! Такого ты хочешь? Хочешь, чтобы твои предки приходили сюда с чувством, что их дочь умерла, как последняя шлюха, накуренная всякой дрянью?! Его слова, жесткие, беспощадные, пронзили тот кокон отчаяния, в котором она находилась всё это время. В ее сознании что-то щелкнуло. Перед глазами, как кадры из немого кино, промелькнули образы — отец, мать, родовой герб, строгие, но полные достоинства лица предков на портретах. И она — вся в грязи, в крови, в слезах, готовая умереть от руки палача или от собственной слабости, как последняя тварь. Стыд. Жгучий, всепоглощающий, животный стыд затопил ее, отодвинув на второй план даже физическую боль ломки. Она смотрела на револьвер, лежащий на полу, потом на его ожесточенное лицо, и слезы покатились по ее щекам уже не от самосожаления, а от осознания всего ужаса своего падения. Она молчала. А вокруг стояла мертвая тишина.