10 глава.

Прошло несколько дней после сцены в театре. Стыд и горечь осознания собственного падения точили Анастасию изнутри, но именно эта жгучая смесь дала ей силы не сломаться окончательно. Физическая ломка отступала, сменяясь тяжелой, изматывающей апатией, но теперь в этой пустоте теплилась искра ясности. Она понимала — она обязана ему. Не за револьвер, брошенный к ногам, а за жестокую, но необходимую правду, что выдернула ее из кромешной тьмы. Решиться на визит к нему было невероятно трудно. Она долго стояла перед дверью его кабинета, собираясь с духом, прежде чем робко постучать. — Войди! — раздался его привычный, хрипловатый голос. Она переступила порог, замирая в нерешительности. Эйхманис сидел за столом, курил, разбирая бумаги. Увидев ее, он медленно отложил папиросу и откинулся на спинку стула, изучая ее с нескрываемым любопытством. — Ну, княжна, говори, зачем пожаловала? — спросил он; голос звучал насмешливо, но без прежней злобы. — Я… — она запнулась, опустив глаза, нервно теребя край своей поношенной юбки. — Ты, ты, — усмехнулся Эйхманис, выдыхая облако серого дыма. Его насмешка задела ее, но она не подала виду. — Спросить хотела, чем вы… Вернее… Будете ли вы заняты сегодня вечером? В кабинете воцарилась тишина. Эйхманис поднял брови, его губы растянулись в медленной, самодовольной ухмылке. — Ох, лебёдушка, — тихо, обволакивающе приятно прохрипел он. — Давно ли тебя дела мои интересовать начали? Или ты, пташка, решила меня таким образом задобрить, а? Спасибо за спасение, Федор Иваныч, мол, да? — Ну что вы… Я? Вас? — продолжала девушка несмело, чувствуя, как горит лицо. Ее пальцы бессознательно мяли грубую ткань. — Ты, княжна, ты, — усмехнулся мужчина. — Меня, начальника твоего ненавистного. Ну так что, молчать будем, или правду наконец скажем? Чего хочешь-то? Его настойчиность и этот раздражающий тон вывели ее из себя. Страх сменился обидой и досадой. — Вам что не говори, вы все равно не поймёте, — резко сказала девушка, наконец подняв на него взгляд. Она встала со стула, намереваясь уйти, чувствуя, что вся эта затея была глупой ошибкой. Но он был быстрее. Его рука метнулась вперед и с силой сжала ее запястье, не давая уйти. Он притянул ее чуть ближе, его глаза, острые, насмешливые, впились в ее лицо. — По тонкому льду ходишь, краса, — прошептал Эйхманис, в его голосе зазвучала опасная нотка. — Повезло тебе, что табак меня успокаивает, не иначе как сослал бы я тебя куда-нибудь далеко и надолго. А пока, на твое счастье, выпить тебя приглашу. — Но я не пью…! — с толикой негодования воскликнула Анастасия, пытаясь вырваться. — Это был не вопрос, княжна, — коротко произнес мужчина и усмехнулся, видя ее возмущение. Он отпустил ее руку и снова закурил, наполняя комнату едким дымом. — Вечером жду. Не заставляй отправлять за тобой конвоиров.

***

Вечером она действительно пришла. Он провел ее не в кабинет, а в свою спальню, расположенную в том же здании. Комната была аскетичной: деревянная кровать, стол, пара стульев, на стене — портрет. На столе стояла уже начатая бутылка водки и два граненых стакана. Он налил. Она с отвращением выпила залпом, давясь жгучей жидкостью. Эйхманис ухмыльнулся и налил еще. Они пили молча. Сначала из-за неловкости, потом потому что алкоголь начал делать свое дело. Напряжение постепенно спадало, сменяясь теплой, пьяной размягченностью. Они разговаривали. Сначала о пустяках, потом — о чем-то более важном. Говорил в основном Федя, Настя слушала, и мир вокруг потихоньку начинал терять свои четкие, жестокие границы. И вот, в какой-то момент, когда бутылка уже опустела больше, чем наполовину, а языки у обоих начали заплетаться, Федя замолчал, уставившись на нее мутным взглядом. — А знаешь, Насть… — начал он, с трудом выговаривая слова. — А я тебя… как дурак этот… Мезерницкий… нет. Не так. Сильнее. Глупее. Он неуклюже потянулся к ней через стол, схватил ее за подбородок. Его лицо было красным от водки и смущения. — Ты думаешь, я… я злой? Я не злой. Я… — он искал слова, тыча себя пальцем в грудь. — У меня там… после Анны… все замерзло. А ты… ты как весна. Проклятая, барская, а весна. Понимаешь? Он нелепо, пьяно склонился к ней, и их губы встретились. Поцелуй был неумелым, жадным, пропахшим табаком и водкой. Анастасия не сопротивлялась. В ее голове гудело, и все это казалось каким-то далеким, происходящим не с ней. Потом они, шатаясь, добрались до кровати. И просто рухнули на нее, не раздеваясь, а затем почти мгновенно провалились в тяжелый, беспамятный пьяный сон. Утром Эйхманис проснулся первым. Голова раскалывалась, во рту было сухо и противно. Он повернулся и замер — рядом с ним, свернувшись калачиком, спала Анастасия. Ее волосы растрепались, губы были приоткрыты, на щеках играл румянец. Он смотрел на нее, и быстро почувствовал, как воспоминания о вчерашнем вечере обрушились на него с мучительной ясностью. Его слова, его признание, его поцелуй. Шок от того, что бывшая княжна лежит в его кровати, постепенно сменился странным, непривычным чувством… уверенности? Да, именно так. Он сказал ей. Выложил все, как есть. И она осталась. Не сбежала, не засмеялась, а осталась. Зная, кто он и кем он является. Федя лежал и смотрел на нее, тревога отступала перед чем-то новым, теплым и непонятным. Вскоре княжна проснулась от его взгляда. Первое, что она увидела — его лицо, серьезное и внимательное. Потом осознала, где находится. Смущение и стыд залили ее с головы до ног. Девушка попыталась отодвинуться, прикрыться, ее лицо предательски багровело. А Эйхманис, видя ее смущение, вдруг тихо рассмеялся. Это был не злой, не насмешливый смех, а скорее облегченный, даже счастливый. Ее растерянность только укрепляла его в этом новом, странном ощущении. Он протянул руку и грубовато, но без злобы, потрепал ее по волосам. — Ну что, княжна, выспались? — хрипло спросил он. — Ничего, сейчас чайку выпьем, легче станет. Его смех и неожиданно ласковое прикосновение к волосам смутили Анастасию еще сильнее. Она отпрянула, сгорбившись, стараясь закутаться в одеяло, как в кокон. — Не надо… — прошептала она, пряча раскрасневшееся лицо. — Чего «не надо»? — Эйхманис приподнялся на локте, глядя на нее поверх одеяла. Его голос был хриплым от сна, но без привычной грубости. — Чай-то попить можно? Или ты, по-барски, кофею требуешь? Его у меня, извини, не водится. Настя молчала, а Федя, вздохнув, откинул одеяло и встал. Он был в расстегнутой рубашке, волосы взъерошены. Мужчина налил воды из графина в жестяной чайник, поставил на маленькую печку-буржуйку, затопил ее щепками. Движения его были привычными и уверенными. Анастасия сидела на кровати, поджав колени под себя и украдкой наблюдая за ним. Она ждала насмешек, циничных замечаний, но он молчал, занятый своими делами. Эта тишина была странной, почти интимной. — Я… я, наверное, пойду, — робко сказала Романова, когда чайник начал закипать. — Куда ты пойдешь? — он обернулся, оперся о стол и скрестил руки на груди. — В свою избу замерзать? Сиди уж. Чай выпьешь. Голова-то не болит? — Болит, — честно призналась она. — Ну, так и сиди, — Федя повернулся, насыпал заварку в две простые железные кружки, залил кипятком. Подал ей одну. — Держи. Осторожно, горячо. Она взяла кружку дрожащими пальцами. Горячий металл обжигал ладони, но это тепло было приятным, согревающим изнутри. Девушка сделала маленький глоток. Горький, крепкий чай разлился по телу, прогоняя остатки хмельного тумана. Эйхманис присел на стул рядом с кроватью, держа свою кружку. Он пил не спеша, глядя куда-то в пол. Пауза затягивалась, но теперь она не была неловкой. — Федор Иванович… — начала Романова осторожно. — Федя, — поправил он, не глядя на нее. — Раз уж… вот так все вышло. Нечего церемонии строить. — Федя… — девушке было слишком непривычно. — Прошлой ночью… вы… ты… — она запнулась, не зная, как продолжать. Он наконец поднял на нее глаза. В них не было ни насмешки, ни злобы. Была какая-то усталая, серьезная нежность. — Что «ты»? — спросил Федя тихо. — Глупости говорил? Ну, говорил. Пьяный был. Но… не соврал. Он сказал это так просто, так прямо, что у Анастасии перехватило дыхание. Она смотрела на него — на этого грубого, жестокого человека, который мог быть таким же ранимым и неуклюжим, как юнец. И вдруг Настя поняла, что все это время боялась не его, а тех чувств, которые он в ней вызывал. Этого странного притяжения, этой смеси страха, ненависти и чего-то еще, что сейчас разгоралось в груди теплым, трепетным огнем. — Я… я тоже не соврала, — выдохнула девушка, сама удивляясь своим словам. — Когда сказала, что пришла… просто провести вечер. Мужчина посмотрел на нее, уголки его губ дрогнули в подобии улыбки. — Ну, провела. И чего? Понравилось? С начальником-кровопийцем чаи гонять? — Не кровопийца ты, — тихо возразила Романова. — Ты… ты просто несчастный. Как и я. Федя замер, улыбка сползла с его лица. Он смотрел на нее с таким изумлением, будто она сказала что-то невероятное. Потом медленно поставил кружку на пол, поднялся и сел на край кровати рядом с ней. Так близко, что она почувствовала исходящее от него тепло. — Настенька… — прошептал он с какой-то обреченной нежностью. — Княжна ты моя ненаглядная… Эйхманис протянул руку и коснулся ее щеки. Его пальцы, грубые и шершавые, были на удивление мягкими в своем прикосновении. Девушка не отстранилась. Она закрыла глаза, прижалась к его ладони, чувствуя, как дрожит все ее тело. Потом он наклонился. На этот раз его поцелуй был не пьяным и жадным, а медленным, жаждующим ответа, полным неуверенности и вопроса. Он был мягче, увереннее. В нем была вся та тоска и нежность, которые он так тщательно скрывал за маской жестокости. Анастасия не сопротивлялась. Наоборот, она ответила ему. Сначала робко, потом смелее. Ее рука сама поднялась и легла ему на шею. Вся вражда, все страхи, вся грязь лагеря — все это куда-то исчезло, растворилось в этом одном поцелуе. Она чувствовала только его — его тепло, его запах табака и кожи, его сильные руки, которые обняли ее и притянули к себе. Она понимала, что это безумие. Что это неправильно, страшно и опасно. Но в этот момент ей было все равно. Она тоже любила его. Этого сложного, жестокого, несчастного человека. И это чувство было таким же реальным и неотвратимым, как стужа за стенами его спальни.