11 глава.

Его поцелуй был долгим и безмятежным, словно тихая гавань в бушующем море окружавшего их хаоса. Когда их губы наконец разомкнулись, они остались лежать рядом, дыша неровно и глядя друг на друга в утренних сумерках. Потом Федя, не говоря ни слова, навис над ней, упершись ладонями в матрас по бокам от ее головы. Его лицо было серьезным, почти суровым, но в глазах горел тот самый огонь, что умудрился растопить лед в ее душе. Именно в этот момент взгляд Анастасии скользнул вниз, к его шее. Из-под расстегнутого ворота рубашки на тонкой цепочке свисал маленький, потемневший от времени золотой крестик. Он покачивался в такт его дыханию, почти касаясь ее кожи. Девушка замерла. У чекиста. У начальника лагеря. У человека, олицетворявшего безбожную власть — золотой крест. Ее сознание отказывалось складывать эти образы в единую картину. — Что это? — вырвалось у нее шепотом. Ее пальцы сами потянулись к крестику, но не коснулись его, застыв в сантиметре от металла. Эйхманис вздрогнул, словно от прикосновения раскаленного железа. Его взгляд метнулся к шее, и он инстинктивно рванулся назад, чтобы спрятать крестик, но ее вопрос уже повис между ними, а потому игнорировать его было бы крайне глупо. Мужчина замер, глядя на ее распахнутые от изумления глаза. В его чертах читалась борьба — привычная маска скрытности и гневной защиты против внезапно нахлынувшего желания обнажить душу. Эйхманис тяжело вздохнул, его плечи обмякли. Маска рухнула. — Мать… — прохрипел он, отводя взгляд. — Моя мать была… очень верующей. Ходила в церковь каждый день. И меня таскала. Заставляла молиться, — говорил тихо, с трудом подбирая слова, будто признаваясь в каком-то ужасно страшном преступлении. — А я… я и сам был не прочь. В церкви-то тихо было. Пахло ладаном. И никто не орал, не бил посуду. Федя замолчал, сжав кулаки. — Отец мой… отставной офицер, белый. Пил горькую. Ненавидел все новое, ненавидел советы. А зло вымещал на нас. На матери особенно, — голос Эйхманиса стал жестким, металлическим. — Вот я и возненавидел всех вас, барских отпрысков. Видел, что ваш строй порождает, таких…животных. Вот этот крест… — он дотронулся до него пальцами. — Мама мне перед смертью отдала. Единственное, что осталось. Теперь вот храню. Как зеницу ока, под одеждой. Мужчина умолк, в наступившей тишине было слышно только его тяжелое дыхание. Анастасия лежала, не шевелясь, потрясенная до глубины души. Он доверил ей свою главную тайну, показал свое самое уязвимое место. Она понимала, что это значило. Романова была для него не просто женщиной — она была спасением. — Он ее и убил, в конце концов, — вдруг выдохнул Федя с горькой, саркастичной усмешкой. — Забил до смерти. А я, мелкий, стоял и смотрел. Ничего не мог сделать. Ни-че-го, — он ударил кулаком по матрацу. — Потом Анна… Сначала мать, потом жена. Как проклятие. Всех, кого люблю, у меня из-под носа забирают. Анастасия молча поднялась и обняла его. Она притянула его голову к своему плечу, чувствуя, как было напряжено всё его тело. — Ты ни в чем не виноват, Федя, — прошептала она, гладя его жесткие, непослушные волосы. — Ты был ребенком. Ты не мог ничего сделать. Он не сопротивлялся. Он обнял ее за талию и прижался к ней с такой силой, будто хотел раствориться в ней. И тогда она почувствовала, как по ее шее покатилась горячая, соленая капля. Потом еще одна. Мужчина плакал. Тихо, беззвучно, содрогаясь всем телом. Этот сильный, жестокий начальник лагеря, державший в страхе тысячи людей, рыдал у нее на плече, как мальчишка. Девушка была ошарашена. Она видела его злым, насмешливым, холодным, даже уязвимым в своей пьяной откровенности. Но слез… слез она не ожидал никогда. И в этот момент ее сердце сжалось от такой острой, такой всепоглощающей нежности, что она сама едва не расплакалась. Романова просто держала его, тихо шепча утешительные слова, позволяя ему выплакать всю накопившуюся за годы боль. Она понимала, что видит того самого, настоящего Федю, которого никто и никогда не видел. И это доверие было дороже любых слов.