12 глава.

После того утра Федор Иванович изменился. Его грубоватые, неловкие ухаживания стали вызывать улыбку даже у самых суровых обитателей лагеря. Он, всегда такой сдержанный и грозный, теперь мог запросто зайти в клуб во время репетиции, молча постоять у двери, поймать взгляд Анастасии и, дождавшись паузы, громко, на весь зал, спросить: «Романова, чаю хочешь? Или варенья?» Он приносил ей то кусок сахара, то краюху хлеба, ту, что получше, то старую, но теплую шаль, и делал это с таким важным и глупо-счастливым видом, что все понимали — начальник влюбился по уши. Он стал невероятно тактильным. Проходя мимо, он мог коснуться ее руки, поправить непослушную прядь волос, обнять за плечи, и делал это не таясь, на глазах у всех. Анастасия смущалась до кончиков пальцев, чувствуя на себе удивленные, а где-то и осуждающие взгляды. Но внутри ее согревало странное, трепетное чувство. Ей нравилось это внимание, эта собственническая, но искренняя забота. Она видела, как он старается, как этот суровый мужчина превращается в неловкого юнца, и это просто не могло не вызывать в ней волну всепоглощающей нежности. Наконец, наступил вечер, когда Федя, проводив ее до избы, не ушел, а задержался на пороге. — Может, ко мне? — пробормотал он, глядя куда-то мимо нее, его уши густо покраснели. — Тут у тебя… холодно. А у меня печь топленая. Она понимала, что это не просто приглашение согреться. И кивнула, не в силах вымолвить хоть слово. В его спальне пахло табачным дымом, деревом и им — его острым, мужским запахом. Федя запер дверь и повернулся к ней. В его глазах горело и желание, и неуверенность одновременно. — Насть… — он подошел, взял ее лицо в свои ладони. Его руки были шершавыми, но прикосновение — бесконечно нежным. — Ты… ты точно хочешь? — Да, — прошептала она, закрывая глаза. Он повел ее к деревянной кровати. Действовал он медленно, почти робко, словно боясь спугнуть. Расстегнул пуговицы на ее платье, помогая ей снять старую, уже изношенную ткань. Его пальцы дрожали. Когда она осталась в одной тонкой рубашке, он замер, глядя на ее хрупкое тело, на следы былой худобы, на синяки, что еще не совсем сошли с ее бледной кожи. — Красивая ты… — выдохнул он хрипло, в его голосе прозвучало неподдельное изумление. Мужчина скинул с себя гимнастерку, брюки. Его тело было крепким, с рельефом мышц, покрытым старыми шрамами и свежими ссадинами. Он был сильным, мощным, и на фоне его мощи она казалась еще более хрупкой. Федя уложил ее на постель, прикрытую грубым солдатским одеялом, и лег рядом. Его ладони скользили по ее коже — по рукам, талии, бедрам. Он целовал ее плечи, ключицу, шею, и каждый его поцелуй был не просто вопросом — мольбой о разрешении. — Все хорошо? — спрашивал он шепотом, отрываясь от ее кожи. — Я не грублю? Скажи, если что… Он помнил. Помнил все, что ей пришлось пережить. И его главным страхом было напомнить ей о том насилии хотя бы жестом, взглядом, интонацией. — Хорошо, Федя, — отвечала девушка, обнимая его за шею, чувствуя, как ее собственное тело отзывается на его ласки теплой волной желания. — Все хорошо. Его осторожность тронула ее до глубины души. Когда его пальцы нашли ее особенно чувствительную зону, девушка почувствовала, насколько медленно и бережно мужчина касался ее. Боль уступила место нарастающему, влажному теплу. Княжна вздохнула, выгибаясь навстречу его прикосновениям. Он смотрел ей в лицо, ловя каждую ее эмоцию, его глаза сияли такой любовью и такой тревогой, что у нее едва ли не защемило сердце. — Тебе точно… не больно? — снова спросил Эйхманис, когда его тело оказалось между ее ног, а напряженный, горячий член уперся в ее влажную плоть. — Не больно, — прошептала девушка, глядя ему в глаза. — Федь, я… Все хорошо. Он вошел в нее медленно, давая ей привыкнуть к каждому сантиметру, заполнявшему ее. Его движение было не резким толчком, а плавным, вбирающим в себя погружением. Он замер, чувствуя, как ее тело обнимает его изнутри. — Господи… — простонал он, опуская голову ей на грудь. И тогда он начал двигаться. Ритм его был не яростным, а глубоким, размеренным, полным не столько страсти, сколько невероятной нежности. Он не нависал над ней грузом, а прижимался к ней, стараясь быть как можно ближе, целуя ее губы, шепча на ухо сбивчивые, глупые и оттого самые искренние слова. — Такая ты у меня… моя… больше ничья… Анастасия забыла обо всем — о лагере, о прошлом, о боли. Было только здесь и сейчас. Тепло его тела, запах его пота, глухой стон, вырывавшийся из его груди, и нарастающая внутри нее волна, которая вот-вот должна была разбиться. Она обнимала его спину, впиваясь пальцами в напряженные мышцы, и сама начала двигаться ему навстречу, теряя остатки стеснения. Его дыхание сбилось, движения стали резче, требовательнее. Он в последний раз посмотрел ей в глаза, ища подтверждения, и, увидев в них не боль, а желание, позволил себе отпустить вожжи. С тихим, сдавленным, хриплым стоном мужчина достиг кульминации, заполняя ее теплотой. Вслед за ним, с тихим выдохом расслабилась и она, ее тело затрепетало в его объятиях. Федя не отстранился сразу. Он рухнул на нее, тяжелый, мокрый, стараясь перенести вес на руки, и замер, прижимаясь щекой к ее щеке, слушая, как их сердца стучат в унисон. — Никто тебя больше не тронет, — он обжёг ее ухо своим дыханием. — Я тебе это обещаю.