13 глава.

Их связь не могла остаться незамеченной. В лагере, где каждый вздох был на счету, открытые ухаживания начальника за заключенной княжной стали главной темой для пересудов. Большинство зэков относились к этому с циничным равнодушием, видя в этом лишь причуду сильного. Но были и те, кого это задевало куда глубже. Одной из них была Галина — та самая блондинка в кожаной куртке, с холодными глазами, что изредка навещала Анастасию в ее избе. Галина работала с Эйхманисом не один год. Она была таким же винтиком в машине репрессий, жесткой, беспощадной и, как и многие в их системе, одинокой. Где-то в глубине души она питала к Федору нечто большее, чем просто товарищеские чувства — смутную, никогда не высказанную надежду. И его внезапный, яркий, почти юношеский роман с Анастасией стал для нее горькой таблеткой, отравленной ядом ревности и обиды. Она выбрала момент, когда Эйхманис уехал в столицу с докладом, и зашла к Анастасии. Та сидела за столом, перебирая ноты, и при виде гостьи насторожилась. Галина никогда не приходила с добрым умыслом. — Что, княжна, нежишься? — начала Галина, насмешливо оглядывая комнату, в которой уже чувствовалось присутствие мужчины. — Думаешь, это надолго? Что Федор Иванович всерьез в тебя влюбился? Анастасия молчала, чувствуя, как сжимается сердце. — Дурочка, — жестко продолжила Галина. — Он тебя использует. Как последнюю шлюху. Ты для него — трофей. Бывшая княжна в постели у красного командира. Это поднимает его в глазах таких же, как он. Потом наиграется и бросит. Или сдаст куда следует, когда начальство поинтересуется, почему он тут с белогвардейской мразью водится. Не строй иллюзий. Здесь никто и никогда никого по-настоящему не любит. Сказав это, она развернулась и ушла, оставив за собой ледяной след. А слова ее, как ядовитые иголки, впились в душу Анастасии, а затем упали на благодатную почву ее собственных страхов и неуверенности. Ведь и правда — что он мог найти в ней, кроме экзотики? И как могла их любовь уцелеть в этом аду? Вера, которую она с таким трудом начала обретать, дала трещину. Княжна ничего не сказала Федору, когда он вернулся, но, между тем, стала тише, задумчивее, ее улыбки стали все чаще были каким-то слишком уж натянутыми. Он чувствовал это, но списывал на усталость или на очередной приступ тоски. Именно тогда она вспомнила об Алексее Викторовиче — о друге отца, переметнувшемся к красным, о человеке со связями, о своем единственном шансе на спасение извне. Мысль о побеге с Федей была безумием — их бы поймали и расстреляли. А вот официальный выход… если найти могущественного покровителя…

***

Однажды вечером, лежа в его постели, Романова осторожно, будто невзначай, спросила: — Федя, а тот… Алексей Викторович, что на спектакле был… Он большой человек в Москве? Федор, расслабленный и счастливый, не почувствовал подвоха. — Человек? — усмехнулся он, играя ее волосами. — Да, пожалуй. В аппарате НКВД крепко стоит. Карьерист, но умный. А чего спрашиваешь? — Так… интересно просто. Нечасто тут таких видим, — солгала она, прижимаясь к нему. — А где он сейчас? В Москве? — Где-то там, — лениво потянулся Федор. — В его ведении несколько лагерных управлений, наш в том числе. Документы шлем через него. Почта, понимаешь ли, надежнее. Сердце Анастасии забилось чаще. Она нашла слабое место. Через несколько дней она снова завела разговор, на этот раз жалуясь на то, что не может получить весточку от одной дальней родственницы, оставшейся на воле. — А нельзя ли… через твоего Алексея Викторовича? — робко спросила она. — Ты говорил, почта надежная. Я одно письмецо написала… Может, он сможет передать? Федор нахмурился — это было против правил, но всё ж глядя на ее умоляющие глаза, он сдался. Еще одна его уступка, еще один шаг в пропасть. — Ладно, — вздохнул он. — Дай. Перешлю с очередным рапортом. Но чтоб ни слова о лагере! Только о здоровье. Девушка кивнула, с трудом скрывая лихорадочную радость. Письмо, которое она вручила ему, было совсем не о здоровье. В нем, завуалированно, но вполне понятно для Алексея, она умоляла о помощи. Писала, что готова на все, лишь бы вырваться из этого ада, напоминала о дружбе с отцом, взывала к его совести. Письмо ушло. Недели томительного ожидания превратились в месяц. Анастасия металась между надеждой и страхом, между любовью к Федору и ядовитыми словами Галины. И вот однажды Федор вошел в ее избу с лицом, из которого ушла вся кровь. В руках он сжимал телеграмму. Он молча протянул ее ей. Телеграмма была от Алексея Викторовича. Короткая, деловая, не оставляющая места для сомнений.

«Согласен ходатайствовать о помиловании и вашем переводе в Москву.Условие — брак. Ваш ответ ожидаю. Алексей Викторович».

Анастасия отшатнулась, будто от удара. Брак? С этим человеком, который предал ее семью? Который был частью системы, сломавшей ее жизнь? Это была не свобода. Это была сделка. Продажа себя в новое, более комфортное рабство. Она подняла глаза на Федора. Он смотрел на нее с выражением, в котором смешались боль, гнев и горькое понимание. — Так вот о чем твое письмо было, — прошептал он. — Вот о чем ты просила «родственницу». Она не могла выдержать его взгляд, стыд и отчаяние непрестанно душили ее. Но мысль о свободе, пусть и такой уродливой, была сильнее. Тишина в избе была густой, звенящей, как натянутая струна перед разрывом. Федор стоял, сжимая в кулаке телеграмму, его лицо из мертвенно-бледного стало багровым. По жилам ударил раскаленный металл ярости. Предательство. Глупое, подлое, женское предательство. Все, что он ей доверил, все свои тайны, всю свою боль — все это оказалось ничем. Разменной монетой в ее грязной игре за свободу. — Так… — его голос прозвучал хрипло, будто являясь чужим. — Так, значит, как? Писала ему? За моей спиной? Умоляла? «На все готова»? А я-то, дурак, поверил… Поверил в твои слезы, в твои объятия… Он сделал шаг к ней. Рука его непроизвольно сжалась в кулак, мышцы налились свинцовой тяжестью. В глазах помутнело от бешенства. Он видел, как она отпрянула к стене, прижав руки к груди, ее глаза расширились от животного страха. Этот страх, эта беспомощность были так знакомы. Слишком знакомы. И вдруг, как удар хлыста, в памяти всплыл образ: его отец, пьяный, с перекошенным от злозы лицом, замахивающийся на мать. А он, маленький, беспомощный, стоит в углу и плачет. Тот же страх в глазах матери. Та же его собственная слабость. Рука его дрогнула и опустилась. Он отшатнулся, будто обжегшись, и с силой провел ладонью по лицу, пытаясь стереть с себя искажающую его черты ярость. «Дыши, черт возьми. Дыши. Не уподобляйся ему. Не уподобляйся отцу.» — твердил Эйхманис себе. Федя с трудом перевел дух, стараясь загнать обратно дикого зверя, рвавшегося наружу. Когда он снова заговорил, голос его был сдавленным, но уже без той убийственной ноты. — Что случилось, Настя? — спросил мужчина тихо, почти умоляюще. — Что? Ведь было же… было же между нами что-то настоящее. Я тебе… я тебе душу выложил. Крест показал. О матери рассказал. Я тебя любил, черт возьми! Любил! Как дурак последний! Последние слова он выкрикнул, в них снова через толщу льда прорвалась боль. Анастасия, все еще прижавшись к стене, смотрела на него, предательские слезы текли по ее лицу беззвучными ручьями. Слова Галины, ее собственные страхи, ужас перед будущим в этом лагере — все это клубилось в ней колючим комом. — Бред это все… — прошептала она, с трудом разжимая губы. — Что было… что ты говорил… Все это бредни. Здесь ничего настоящего быть не может. Ты сам это знаешь. — Неправда! — резко оборвал он. — Для меня это было настоящим! Единственным настоящим за все эти годы! Да я ради тебя… — он замолчал, не в силах договорить. — Я тебе не верю, Федя, — сказала Настя, в ее голосе прозвучала ледяная, окончательная уверенность. — Я для тебя… Я для тебя просто игрушка! Очередной экспонат в твою копилку… Мужчина смотрел на нее, и вдруг из него ушла вся кипящая внутри злость, оставив после себя лишь пустоту и страшную, всепоглощающую усталость. Он медленно подошел к столу, опустился на табуретку, поставил перед собой тот самый граненый стакан, из которого они когда-то пили чай. Смотрел на него, как на что-то бесконечно далекое. — Что я должен сделать, — произнес он глухо, не глядя на нее. — Чтобы ты мне поверила? Вопрос повис в воздухе. Он был риторическим. Анастасия выдохнула. Это были самые трудные слова. — Отпусти меня… пожалуйста. Мужчина сидел неподвижно, словно не услышав. Прошла минута. Другая. Потом он медленно кивнул. Один раз. Словно подтверждая приговор. — Хорошо, — сказал он тихо. — Уедешь. С этим… с Алексеем Викторовичем, — он произнес это имя с таким ледяным презрением, что по коже побежали мурашки. — Я оформлю бумаги. Мужчина поднялся, шел к двери, не оглядываясь. Его спина, всегда такая прямая, сейчас сгорбилась. У порога он остановился. — Только знай, Настя, — его голос был беззвучным шепотом. — Что все, что было… для меня это было правдой. Последней правдой в моей жизни. Он вышел, тихо прикрыв за собой дверь. Анастасия осталась стоять посреди избы, слушая, как его шаги затихают в ночи. И только когда они совсем смолкли, она медленно опустилась на пол и разрыдалась — тихо, безнадежно, понимая, что только что совершила непоправимую ошибку, но уже не имея сил ее исправить.