14 глава.

Алексей Викторович прибыл на остров на том же сером катере, что и в прошлый раз. Он вышел на причал подчеркнуто бодрой, уверенной походкой, в идеально сидящей шинели, с холеным лицом, на котором читалось спокойное превосходство. Ему было лет сорок, и он нес свой возраст с достоинством человека, умеющего себя подать. Встреча в кабинете Эйхманиса была короткой и натянутой, как струна. Алексей Викторович излучал деловую любезность, но в его глазах непрестанно сквозила легкая насмешка. — Ну что, Федор Иванович, подготовили документы на нашу беглянку? — спросил он, удобно устраиваясь в кресле напротив. — Подготовил, — отчеканил Эйхманис, не глядя на него, перекладывая бумаги на столе. Его пальцы были чуть напряжены, но голос начлаг держал ровным, ледяным. — Все по форме. Помните, Алексей Викторович, о формальностях. За нее теперь отвечаете вы. — Не сомневайтесь, — улыбнулся Алексей, и Эйхманису в какой-то момент даже показалось, что в его улыбке было что-то от кошки, поймавшей мышь. — Я уж как-нибудь да присмотрю. Женщина она, знаете ли, впечатлительная. Нуждается в твердой руке и надежном плече. Эйхманис с силой поставил печать на последнем листе, едва ли не прорвав бумагу. — Дорога ждет, — коротко бросил он, вставая. — Провожу. Они вышли к серому служебному катеру, стоявшему у причала. Рядом, под присмотром некоторых конвоиров, приплывших вместе с Мельниковым, стояла Анастасия. На ней было скромное, но новое платье, присланное для нее Алексеем. Она выглядела бледной, потерянной, но в ее осанке читалась решимость. Она выбрала путь, и теперь уверенно по нему шла, боясь оглянуться назад. Увидев их, Алексей Викторович широко улыбнулся и жестом подозвал ее. — Ну что, ты готова, моя дорогая? Пора в новую жизнь. Он подошел и с легкостью, властно обнял ее за талию, притянув к себе. Анастасия не сопротивлялась, но и не прижималась к нему. Она стояла прямо, глядя куда-то в сторону, стараясь не смотреть на начлага. Федор Иванович остановился в нескольких шагах. Он видел эту руку на ее талии — руку человека, купившего ее свободу, видел ее покорную, отстраненную позу. И каждый мускул в его теле кричал от боли и унижения. Тогда Эйхманис с силой сжал кулаки за спиной, впиваясь ногтями в ладони, чтобы хоть так вылить всю свою боль хоть куда-то и не выдать себя. — Счастливого пути, Романова, — произнес мужчина громко, официально. Удивительно, но его голос не дрогнул. Анастасия на секунду встретилась с ним взглядом. В ее глазах он не увидел ни любви, ни сожаления — лишь ледяную уверенность в своей правоте. Она все еще верила в то, что он лгал, что все их чувства были обманом. — Прощайте, Федор Иванович, — тихо ответила она и, повинуясь легкому нажиму руки Алексея, направилась к катеру. Алексей Викторович на прощание кивнул Эйхманису с той же снисходительной улыбкой. Эйхманис стоял неподвижно, пока катер не скрылся из виду, пока не смолк шум мотора, пока он не остался один с бескрайним серым небом, холодным ветром и своим разбитым сердцем. Тогда он повернулся и пошел назад, в свой кабинет. Шаг его был твердым, спина прямой. Он дошел до стола, сел. И только когда дверь закрылась, он опустил голову на сложенные на столе руки. Тело его содрогнулось от беззвучных, удушающих рыданий. Федя никогда не думал, что любовь может причинять такую физическую, такую всесокрушающую боль. Казалось, кто-то вырвал у него из груди все внутренности и оставил лишь пустую, кровоточащую рану. С этого дня для него начался ад. Тот самый ад, который он когда-то создавал для других, теперь поселился в нем самом. Он перестал спать, перестал есть. Единственным спасением стала водка. Он пил горькую, не закусывая, до потери сознания, пытаясь затопить боль, но она возвращалась с утроенной силой, едва он просыпался от опьяняющего дурмана. Мужчина искал забвения в работе, но каждая бумага, каждый уголок лагеря напоминали о ней. Он видел ее у пианино, у ее избы, на тропинке к театру. Эйхманис стал жестоким до безумия. Малейшее нарушение каралось карцером, лишением пайка, отправкой на самые тяжелые работы. Зэки были уверены, что начальник сошел с ума. Он искал физической боли, чтобы заглушить душевную. Мужчина сам ходил по баракам, провоцируя конфликты, и с наслаждением ввязывался в драки с уголовниками, которые не боялись ответить. Он не использовал оружие, только кулаки, принимая удары, как милость. Он жаждал, чтобы его избили до полусмерти, чтобы кости ломались, чтобы плоть рвалась — лишь бы не чувствовать этой вечной, ноющей пустоты внутри. Однажды его нашли в караулке возле третьего барака. Он сидел, прислонившись к стене, с разбитым в кровь лицом, сломанным ребром, и тихо смеялся, глядя в пустоту. Смеялся, потому что физическая боль на какое-то время оказалась сильнее душевной. Но ненадолго. Совсем ненадолго. Едва ли не на какое-то короткое мгновение.