15 глава.

Дорога из лагеря в Москву промелькнула, как дурной сон. Поезд, купе, за окном — бесконечные леса и убогие станции. Анастасия сидела у окна, молчаливая, как рыба. Алексей Викторович пытался поддерживать беседу, говорил о перспективах, о Москве, о том, как все у них будет хорошо. Его слова были гладкими, правильными, но от них замерзала душа. Девушка смотрела на его отражение в стекле — ухоженное, самодовольное лицо человека, купившего себе живую игрушку, и чувствовала внутри себя лишь ледяную пустоту. Квартира в центре Москвы, в одном из тех самых «сталинских» домов для партийной элиты, поразила ее своими размерами и пустотой. Высокие потолки, паркет, блестящий до зеркального глянца, массивная мебель из темного дерева, тяжелые портьеры. Все было новым, дорогим, бездушным. Ни одной личной вещи, ни одной фотографии. Казалось, здесь никто не жил, а лишь существовал, соблюдая ритуал. — Вот твой дом, Анастасия, — объявил Алексей, скидывая шинель на руки испуганной, словно бы немой служанки. — Все здесь к твоим услугам. Отдыхай, приходи в себя. Он повел ее по комнатам, его голос гулко отдавался в пустоте. Она шла за ним, ее тонкие туфли скрипели по паркету. Свобода. Та самая свобода, о которой Настя так отчаянно мечтала в лагерной избе, оказалась огромной, нарядной клеткой. Воздух здесь был другим — спертым, пахшим мебельным лаком и чужим парфюмом. На следующий день Алексей объявил, что везет ее в универмаг. — Тебе нужно приличное платье. Нельзя же моей невесте ходить в этом… — он брезгливо окинул взглядом ее простое платьице. Универмаг на улице Горького оглушил ее яркостью и шумом. Романова отвыкла от толпы, от витрин, ломящихся от товаров, которые казались ей несбыточной роскошью. Она шла рядом с Алексеем, чувствуя себя потерянной и жалкой — рн вел себя громко, властно, привлекая внимание. — Вот это покажите! — мужчина совершенно бесцеремонно ткнул пальцем в дорогое платье из тяжелого бархата. — Нет, цвет не тот. А это? Мех? Прекрасно. Примеряй. Девушка шла в примерочную, нежная ткань дорогих нарядов казалась ей чужеродной. Она выходила, а он, расслабленно развалившись на стуле, оценивающе разглядывал ее. — Идет. Берем, — мужчина не спрашивал, нравится ли ей. Его вкус был законом. — А теперь украшения. Золотые, с камнями. Тебе нужен вес. У прилавка с ювелирными изделиями Мельников был особенно развязен. — Эти серьги. И колье в тон, — Алексей взял массивную золотую цепь с рубинами и, не спрашивая, надел ее ей на шею. Металл был холодным, как оковы. — Смотрится богато. Достойно жены Алексея Викторовича. Романова смотрела на свое отражение в зеркале и не верила своим глазам. На ней было чужое платье, чужие украшения, рядом стоял чужой мужчина, с гордым и довольным видом водружавший на нее эти знаки своего владения. — Спасибо, Алексей Викторович, — тихо сказала она, опуская глаза. — Алексей, дорогая, Алексей, — поправил мужчина громко и слащаво. — Мы же почти муж и жена, — он обнял ее за плечи, девушка почувствовала насколько его прикосновение было тяжелым и собственническим. — Я хочу, чтобы у тебя было все самое лучшее. Ты заслужила. После всех тех… лишений. Он произнес это слово с легким пренебрежением, будто речь шла о небольшом неудобстве, а не о лагере, голоде и унижениях. Его щедрость была демонстративной, громкой, и в каждой его фразе сквозило: «Смотри, что я для тебя делаю. Будь благодарна». Ей было противно. Противно от этой фальши, от его напускной галантности, от того, как он выставлял напоказ свою «милость». Каждый его жест, каждое слово напоминали ей о цене, которую она заплатила за эту «свободу». Она вспоминала молчаливые, неуклюжие подарки Феди — краюху хлеба, теплую шаль, жестяную кружку чая — ту искреннюю, лишенную пафоса заботу. От такой острой боли сжималось сердце. Но, не смотря ни на что, Настя терпела. Она улыбалась своей новой, натянутой улыбкой, кивала, благодарила. Она позволяла ему вести себя под руку по магазину, как ведут дорогую куклу. Ведь это была свобода. Пусть уродливая, купленная ценой предательства, но свобода. И она должна была стоить того. Настя повторяла себе это снова и снова, глотая комок в горле и чувствуя, как холод золота на ее шее леденит кожу.

Она платила за комфорт отречением от себя, и с каждым днём цена казалась всё дороже.