Часть 2. 1 глава.

Пять лет. Пять долгих, свинцовых лет понадобилось Федору Ивановичу Эйхманису, чтобы совершить последнее, самое решительное действие в своей жизни — убить в себе самого себя. Того человека, который мог плакать, мог любить, мог быть уязвимым. Он делал это методично, с холодной жестокостью, которую когда-то применял к другим. Сначала была водка. Она помогала забыться, превратить боль в оглушающий гул. Потом — работа. Он погрузился в нее с фанатичным рвением, став идеальным, бездушным механизмом. Лагерь при нем работал, как часы. Беспорядки подавлялись мгновенно и жестоко, побеги стали невозможными, планы по лесозаготовкам перевыполнялись. Начальство им гордилось, он был эталоном чекиста — преданным, неподкупным, не отягощенным сантиментами. Память о Насте он выжигал каленым железом. Любое случайно возникшее воспоминание — запах табака, звук пианино, силуэт женщины вдалеке — он тут же гнал прочь, заменяя его приказом о наказании, отчетом, очередной порцией спиртного. Он запретил упоминать ее имя в лагере под страхом карцера. Для него Анастасия Романова умерла, ее не существовало. Он заставил себя в это поверить так сильно, что со временем это стало его новой правдой. Прошлое стало чужим, тяжелым и ненужным сном. Мужчина больше не вспоминал ни мать, ни Анну. Словно бы всё это было у другого человека. Его сердце, некогда разбитое, покрылось толстой, непроницаемой коркой льда. Новый, забывший Эйхманис был пустой, но надежной оболочкой, верой и правдой служившей советскому закону.

***

Однажды в его руки попало письмо. Конверт был гражданским, почерк — знакомым. Письмо было от Михаила, его старого друга, с которым они когда-то начинали службу вместе, пока судьба не раскидала их по разным уголкам страны. Михаил писал, что выходит в отставку, женится и приглашает Федора на свадьбу в Москву. Эйхманис хотел было отложить письмо, найти предлог отказаться, но что-то удержало его. Михаил был одним из последних, кто помнил его «до». Может, это был шанс окончательно убедиться, что старый Эйхманис мертв, что он может существовать среди людей, не чувствуя ничего. Мужчина поехал. Свадьба проходила в небольшом, но уютном ресторанчике. Народу было немного — свои, в основном сослуживцы Михаила и родственники со стороны жениха и невесты. Сам виновник торжества, немного располневший, но все такой же добродушный, встретил Федора крепкими объятиями. — Федь! Не думал, что приедешь! — радовался он. — Знакомься, это Катя, моя благоверная. Жена Михаила, женщина с умными, спокойными глазами, улыбнулась Эйхманису. Все было просто, тепло, по-человечески. Федор пил коньяк, вел сдержанные беседы, странное чувство покоя начало понемногу заполнять его. Может, не все еще потеряно? Может, он может жить и так? Именно в этот момент Михаил, сияя от счастья и выпитого алкоголя, хлопнул своего друга по плечу. — А вот, Федь, глянь, — он указал через зал на только что вошедшую пару. — Алексей Викторович, мой шеф, с супругой своей приехал. Человек с положением! Я уж не надеялся, что он удостоит. Мир для Федора Ивановича не просто остановился — он рухнул, треснул и рассыпался на миллиард острых осколков, каждый из которых впивался в самое нутро. Эйхманис обернулся. Алексей Викторович был все так же статен, в отличном костюме, с той же самодовольной улыбкой. А рядом с ним, под руку, в элегантном платье из бархата, в дорогих украшениях, стояла она. Анастасия. Она изменилась. Исчезла та болезненная худоба, щеки округлились, кожа сияла ухоженностью. Женщина была прекрасной и абсолютно чужой. Ее взгляд был спокойным, отстраненным, как у человека, который давно смирился со своей ролью и научился в ней существовать. Она смотрела на мужа с вежливой, холодной внимательностью. В тот миг ледяная скорлупа, которую Эйхманис выстраивал пять лет, треснула с оглушительным грохотом. Не было ни ярости, ни ненависти. Была лишь всепоглощающая, животная боль. Та самая, от которой он бежал все эти годы. Она накрыла его с головой, затопила легкие, вывернула душу наизнанку. В данную секунду мужчина увидел не жену важного чиновника, а ту самую девушку в закопченной избе, которая смотрела на него с доверием. Услышал ее смех. Учуял запах ее волос. Он стоял, не в силах пошевелиться, сжимая в руке бокал, и смотрел на нее. А она, почувствовав его взгляд, обернулась. Их глаза встретились на секунду. В ее взгляде мелькнуло что-то — может, удивление, может, испуг, а может, просто досада от неловкости. Но не было ни радости, ни узнавания. Лишь легкое смущение, которое она тут же скрыла, отводя глаза и что-то сказав мужу. Алексей Викторович кивнул, бросил оценивающий взгляд на Эйхманиса и повел жену к своему столику. Федор почувствовал, как земля уходит из-под ног. Пять лет самообмана. Пять лет борьбы. И все напрасно. Она была жива. Она была здесь. И ее жизнь не имела к нему более совершенно никакого отношения. Он был для нее лишь тенью из прошлого, случайным знакомым на свадьбе. Федя не помнил, как вышел из ресторана. Он шел по холодным московским улицам, каждый его шаг отдавался болью в пустой, разбитой груди. Он снова был тем самым Федей, который плакал в своей каморке на Соловках. Только теперь не осталось даже надежды, лишь ледяной, беспросветный ветер забвения, в котором он был совершенно одинок.