2 глава.

Эйхманис не помнил, как оказался в этом баре. В памяти были лишь обрывки: уход со свадьбы, холодный ветер, бессмысленные хождения по незнакомым улицам, а потом — яркий свет и гул голосов. Он ввалился в первое попавшееся заведение, из окон которого был виден свет, и тяжело рухнул на табурет у стойки. — Водки, — прохрипел мужчина, его голос прозвучал чужим. Ему поставили графин и рюмку рядом. Он налил до краев, дрожащей рукой поднес ко рту и выпил залпом. Жидкость обожгла горло, ударила в голову. Тогда Федя налил еще. И еще. Он пил не для опьянения, а для того, чтобы сжечь, вытравить из себя тот образ, что стоял перед глазами: она, элегантная и холодная, под руку с тем, кто ее купил. Водка делала свое дело, справлялась с ним прекрасно. Реальность расплывалась, края размывались. И тогда ему начало казаться, что она здесь, сидит рядом. Мужчина готов был поклястся, он видит ее профиль, уловленный краем глаза, слышит ее смех в общем гуле. Но стоило ему обернуться — никого. Однако ощущение ее присутствия не покидало. Галлюцинации были яркими, навязчивыми. Вот она сидит напротив, смотрит на него с укором, вот касается его руки. Он пытался говорить с ней, но слова путались, а видения таяли, как дым. Потом в памяти образовалась зияющая пустота. Провал. Федя не помнил, как вышел из бара. Не помнил, как оказался на улице с какой-то женщиной. Не помнил, как прижал ее к стене и поцеловал — грубо, отчаянно, пытаясь найти в чужих губах вкус ее губ. Не помнил, как они дошли до какой-то квартиры, как упали в постель в темноте. Очнулся он от пронзительной головной боли, когда на улице было уже светло. Во рту было сухо и противно, словно мужчина наелся песка, тело ломило, душа была вывернута наизнанку. Эйхманис лежал на незнакомой кровати, в незнакомой комнате, залитой утренним серым светом. Рядом, спиной к нему, спала женщина. Федя осторожно приподнялся. Скрип пружин разбудил лежащую рядом, та перевернулась. Это была не Анастасия. Совсем не она. Миловидное, уставшее лицо, растрепанные волосы. Незнакомка смотрела на него спокойно, без удивления и без интереса. Федя потер виски, пытаясь собраться с мыслями. Стыд, жгучий и тошнотворный, подкатил к горлу. — Ты же понимаешь, что… — начал он хрипло, не зная, как закончить фразу. Что это была ошибка? Что он не в себе? Все звучало слишком фальшиво и подло. Девушка села на кровати, натянула на плечи халат. Ее движения были усталыми. — Думаешь, я всегда мечтала переспать с первым встречным пьянчужкой? — ответила она беззлобно, протягивая ему банку с огуречным рассолом, стоявшую на тумбочке. — По-твоему, я совсем дура? Федя взял банку, машинально отпил. Кислая жидкость немного прочистила сознание. Он посмотрел на незнакомку, в ее глазах не было ни упрека, ни желания что-то получить. Была лишь усталая покорность судьбе, знакомое ему по лагерю чувство. Эйхманис усмехнулся, горько и криво, и кивнул. — Спасибо за рассол. Он встал, нашел на стуле свою мятую одежду, стал одеваться. Молча. Незнакомка не мешала ему, сидя на кровати и куря папиросу. — Извини, — бросил он уже у двери. — Иди уже, — равнодушно кинули ему в спину. Тогда мужчина вышел на улицу. Утро было хмурым, пасмурным. Он поймал машину, назвал адрес. Квартира, которую ему выдали за верную службу партии, была такой же безликой, как и он сам после пяти лет забвения. Чисто, пусто, ни одной личной вещи. Эйхманис вошел, запер дверь, прислонился к обивке спиной. Теперь, в тишине и одиночестве, на него обрушилось все сразу — стыд за вчерашнюю ночь, унижение от встречи, и главное — боль. Та самая, старая, детская боль, которую он тщетно пытался похоронить. Она вернулась, еще сильнее, еще острее, ещё отчётливее. Федя прошел в комнату, сел на мягкий диван и уставился в стену. Перед глазами снова стояла она. Но не та, которую он видел вчера — не статная дама в шелках, с пустым взглядом. А та, другая. Хрупкая, с обветренными щеками, в простом платье, с живым огнем в глазах. Та, что сидела с ним в его кабинете, пила чай, слушала его исповедь. Та, что смотрела на него с доверием, которого он оказался недостоин. Он отрицал это пять лет. Врал себе, что забыл, что выжег все до тла, но это была ложь. Любовь никуда не делась. Она затаилась в самой глубине, ждала своего часа. И теперь, вырвавшись на свободу, терзала его с новой силой. Эйхманис понимал, что та, новая, холодная Анастасия — это не его Настя. Его Настя осталась там, на Соловках, в прошлом, которое он сам же и уничтожил, позволив ей уехать. Но сердце не хотело этого понимать — оно разрывалось от любви к призраку, к тени, к женщине, которой больше не существовало. Мужчина просидел так ещё несколько часов, совершенно не двигаясь, глядя в одну точку, чувствуя, что внутри него бушевала буря из стыда, боли и осознания простой, ужасной истины: все эти годы он был не живым человеком, а манекеном, и лишь сейчас, через невыносимые страдания, снова начал хоть что-то чувствовать.