3 глава.

Прошло несколько недель после свадьбы Михаила. Федя существовал в каком-то полупризрачном состоянии, выполняя службу по инерции, избегая людей, по вечерам напиваясь в одиночку в своей безликой квартире. Однако в один из дней у него закончились сигареты. Ненависть к этой мелкой бытовой необходимости заставила его выйти на улицу. Воздух был холодным, колким. Мужчина зашел в первый попавшийся табачный киоск. И замер на пороге. У прилавка, спиной к нему, стояла женщина в дорогом пальто, с изящной сумочкой. Она протягивала продавцу деньги за пачку папирос «Казбек». И этот жест — такой знакомый, такой родной, и в то же время абсолютно чужой — заставил его сердце остановиться. Незнакомка обернулась, услышав шаги. Их взгляды встретились. Это была она. Анастасия В ее глазах мелькнуло то же ошеломление, что и у Эйхманиса. Она отступила, сделав шаг назад, сжала в руке только что купленную пачку. Мужчина увидел, как побелели ее пальцы. Несколько секунд они молча смотрели друг на друга. Федя был удивлен, но сильнее всего его поразила не сама встреча, а папиросы в ее руке. Его Настя, которая морщилась от запаха табака в его кабинете… Сейчас вдруг… Курила? — Федор Иванович, — наконец произнесла она, ее голос прозвучал ровно, холодно, без единой нотки тепла. — Анастасия Сергеевна, — кивнул мужчина. Напряжение висело в воздухе, густое, осязаемое. — Что привело вас в Москву? Служебная необходимость? — спросила Мельникова, отводя взгляд, делая вид, что рассматривает ассортимент в киоске. — Можно и так сказать, — буркнул он. Ему нужно было уйти. Сейчас же. Но ноги отчего-то не слушались. — А вы… пристрастились? — он кивнул на пачку в ее руке. Женщина резко повернулась к нему, в ее глазах вспыхнул огонек. — А что? Жене Алексея Викторовича не положено? Или вы считаете, что мне следовало сохранить образ невинной девы из вашего лагерного борделя? Ее слова ударили его, как пощечина. Он стиснул зубы. — Я никогда так о тебе не думал, Настя. — Не называйте меня так! — вспыхнула она. — Вы потеряли на это право. Давно потеряли. Они стояли друг напротив друга, словно два враждующих лагеря. Пустые, язвительные фразы летели туда-обратно, каждая больнее предыдущей. Она упрекала его в жестокости, он — в недоверии. Она говорила о своей новой, обеспеченной жизни, он — о том, что она продала себя. Это был бессмысленный, разрушительный танец, в котором каждый ранил другого, стараясь ранить себя еще сильнее. И вдруг Федя замолчал. Он посмотрел на ее разгневанное, прекрасное лицо, на дрожащие губы, на глаза, полные непролитых слез. И произнес просто, без всякой язвительности, почти обреченно: — Я тебя люблю. Все сжалось у нее в груди. Воздух перехватило. Эти слова были единственно настоящими за весь их до ужаса фальшивый разговор. Ведь она его тоже любила. Все эти годы носила в себе эту боль, эту любовь, притворяясь холодной и равнодушной, но страх был сильнее. Страх снова обжечься, снова поверить и снова быть преданной. — Решили пополнить свою коллекцию? — выдохнула Настя, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Что на этот раз? Жена полковника НКВД? Что ж, смело. А не боитесь, что он вам голову открутит? Он смотрел на нее молча с какой-то странной усталой нежностью. В одно мгновение его губы тронула спокойная улыбка. — Дура ты, Настя. Она открыла рот, чтобы возразить, сказать что-то еще, более колкое, более злое, более обидное, но он не стал ее слушать. Он сделал шаг вперед, взял ее за подбородок и поцеловал. Поцелуй был не грубым, скорее — каким-то безнадежным, отчаянным. Анастасия застыла, словно онемев. Мир сузился до ощущения его горячих губ на своих прохладных. Память нахлынула волной — его кабинет, запах кожи и табака, тепло его тела. Затем, словно очнувшись ото сна, она отшатнулась и изо всех сил ударила его по лицу. Звук пощечины был хлестким, громким в утренней тишине. Федя коснулся пальцами покрасневшей щеки, но улыбка не сошла с его лица. Она была горькой, но понимающей. — Что вы себе позволяете? — прошипела Мельникова, вся дрожа. — Думаете, вам все дозволено? Как в вашем лагере? — Нет, — тихо ответил Эйхманис. — Ничего мне не дозволено. Особенно любить тебя. Но я не могу иначе. Они постояли в тягостном молчании еще какое-то время, не зная, что сказать. Потом Анастасия резко развернулась и почти побежала прочь, не оглядываясь. Федя смотрел ей вслед, пока ее фигура не скрылась за углом. Только потом он медленно повернулся к киоску. — Пачку «Беломора», — сказал он продавцу.

***

Анастасия влетела в свою огромную, бездушную квартиру, захлопнула дверь и прислонилась к ней, пытаясь отдышаться. Сердце бешено колотилось. Щека, которой он касался, горела. Губы помнили прикосновения его губ. Она прошла в гостиную, упала в кресло и закурила. Руки дрожали.

«Дура ты, Настя».

Его слова непрестанно звенели в ушах. Однако одно женщина понимала с такой же холодной ясностью, как и то, что дважды два четыре — он был прав. Она действительно вела себя, как дура. Потому что все эти годы притворялась. Притворялась счастливой с Алексеем, притворялась, что забыла Федю, притворялась, что ее новая жизнь — это то, чего она хотела. Она выкурила одну папиросу, потом другую. Дым щекотал горло, но не приносил ни малейшего успокоения. Перед глазами стоял он — не начальник лагеря, не озлобленный пьяница, а тот самый Федя, который плакал у нее на плече, который бережно касался ее лица, который смотрел на нее с такой любовью, что дух захватывало. И тогда Мельникова поняла. Поняла, что все это время ее чувства к нему не остыли, не исчезли. Они тлели под слоем страха, обиды и гордыни, и его поцелуй, его простые, безумные слова раздули этот огонь снова. Он горел внутри нее жарко, ярко и беспощадно. Она боялась этого огня. Боялась этой любви, которая сулила только боль и риск. Но отрицать ее существование было уже невозможно.