5 глава.

Работа в центральном аппарате была иной. Вместо бескрайнего неба Соловков и запаха хвои — кабинеты с высокими потолками, ковровые дорожки, гулкая тишина коридоров, пахнущих типографской краской и пылью. Федор Иванович чувствовал себя как цепной пес, посаженный на бархатный поводок. Но, не смотря на это, он старался свыкнуться. Алексей Викторович, как выяснилось, был неплохим стратегом, но слабым тактиком. Его стиль — уговоры, тонкие маневры, психологическое давление. Но когда требовалось добиться быстрого и жесткого результата, в ход шёл Эйхманис. Их текущее дело — раскрытие подпольной группы, распространявшей листовки с призывами остановить репрессии. И вот, пока Алексей вёл изящные беседы с подозреваемыми профессорами, Федор работал с теми, кого приводили с улицы — с наборщиками, водителями, студентами. Его методы были просты и эффективны: несколько часов в душном кабинете, пара точных, унижающих вопросов, и если слов было недостаточно — в ход шли кулаки. Он не зверствовал, он работал — холодно, методично, пока не получал нужные имена и адреса. Дело было раскрыто в рекордные сроки. Алексей Викторович был в восторге. Его карьера получила новый блеск, а Эйхманис оказался тем самым грубым, но незаменимым инструментом, в котором тот нуждался. — Федор Иванович, вы просто незаменимы! — Алексей похлопал его по плечу, когда они вышли из здания на улицу. — Без вас мы бы еще месяц тут возились. Сегодня ко мне! Отпразднуем! Без отказа! Федя кивнул. Отказаться было нельзя, да и тайное, мучительное желание снова увидеть ее, вдохнуть ее запах, снова вступить в их опасную игру, пересилило осторожность. Вечер в сталинке повторился, как дурной сон, только накал был еще выше. Алексей, довольный успехом, пил много и крайне развязно себя вел. Он произносил тосты, снова рассказывал о заслугах Феди, о их блестящем сотрудничестве. Настя сидела напротив, вся в черном шелке, отстраненная и холодная, как статуя. Но Федя видел, как вздрагивают ее ресницы, когда его взгляд задерживался на ней дольше положенного. Они снова обменивались колкостями, только теперь в их словах была еще и горечь общей работы, общих секретов. — Надеюсь, ваши новые методы не слишком шокируют московных бюрократов, Федор Иванович, — бросила Настя, отодвигая тарелку с нетронутым десертом. — Результаты их обычно шокируют куда сильнее, Анастасия Сергеевна, — парировал Эйхманис, прихлебывая коньяк. — А бумаги, в отличие от людей, не кровоточат и не плачут. С ними проще. Алексей громко рассмеялся, не уловив скрытого смысла. — Вот именно! Бумаги! Они все решают! В конце концов, Мельников, захмелев, развалился в кресле и захрапел. В гостиной воцарилась тишина, нарушаемая лишь его тяжелым дыханием. Настя молча встала и вышла в коридор. Федя, не говоря ни слова, последовал за ней. Они оказались в небольшой комнате — кабинете Алексея. Атмосфера был до невозможного осязаемой. Дверь прикрылась. Они остались одни. Напряжение, копившееся весь вечер, вырвалось наружу. — Довольны? — прошипела Настя, оборачиваясь к нему. Ее глаза горели в полумраке. — Снова в вашем распоряжении души и тела? Теперь уже московские? — А ты довольна? — его голос был низким и язвительным. Он медленно подошел к ней. — Сидишь тут, в своей золотой клетке, и наблюдаешь, как я делаю грязную работу для твоего мужа. Удобно? — Не называй его так! — вспыхнула Настя. — А как? Хозяин? Благодетель? — Федя усмехнулся. — Тот, кто купил тебя за пачку моих же бумаг? Красиво устроилась, Настенька. Смотришь свысока на того, кто руки пачкает, пока ты примеряешь новые платья да шляпки. — А ты бы хотел, чтобы я гнила в той лагерной избе? — ее голос дрожал от обиды и гнева. — Чтобы я была твоей куклой, с которой можно поиграть и выкинуть? — Что ты несешь то такое? — А что, скажешь, я не права? — ее губы изогнулись в слишком уж ядовитом оскале. Она замахнулась, чтобы ударить его, но он поймал ее руку в воздухе. Его пальцы сжали ее запястье с такой силой, что она вскрикнула. — Выпусти! — Игра не понравилась? — он притянул ее к себе так близко, что почувствовал, как дрожит все ее тело. — Сама начала, княжна. Сама перевела меня сюда. Чтобы дразнить? Чтобы мучить? И тогда он ее поцеловал. Не как в прошлый раз, безнадежно, а с яростью, с голодом, с пятилетней тоской. Это был поцелуй-битва, поцелуй-наказание и поцелуй-признание одновременно. И на этот раз Анастасия ответила. Сначала ее губы были сжаты, тело напряжено, но потом что-то внутри нее надломилось. Ее руки вцепились в его плечи, не то чтобы отталкивая, не то чтобы притягивая. Она отвечала ему с той же яростью, с тем же отчаянием, кусая его губы до крови, словно пытаясь через боль передать всю свою обиду, всю свою неизбывную, неподвластную разуму любовь. Они стояли, слившись воедино в темноте кабинета, а в соседней комнате по-прежнему тяжело и громко храпел ее муж.