6 глава.

Поцелуй был подобен взрыву. Сначала — ярость, сопротивление, попытка вырваться из стальных объятий, в которых пульсировала знакомая, ненавистная и такая желанная сила. Потом гнев начал таять, растворяясь в волне жара, поднимавшегося из самого нутра. Пять лет Настя строила ледяную стену, и вот он, Федя, одним прикосновением разрушил всё до основания. Ее тело вспомнило все — его запах, жесткость его рук, вкус его губ. Воспоминания нахлынули с такой силой, что у нее подкосились ноги, и она повисла на его шее, уже не сопротивляясь, а ища опоры. Мужчина чувствовал, как она сдается, его поцелуй из жесткого стал глубоким, властным, но уже без злобы. В нем была вся тоска, все отчаяние прошедших лет. Эйхманис держал ее, прижимал к себе, словно боялся, что она снова исчезнет, превратится в мираж. Когда они наконец отстранились, еще какое-то время стояли, тяжело дыша, лоб в лоб. В полумраке кабинета были слышны лишь их прерывистые вздохи и тихий храп из гостиной. — Ненавижу тебя, — выдохнула Настя, однако ненависти в ее голосе не было, лишь изнеможение и боль. — Знаю, — хрипло ответил Федя, не отпуская ее. — Я тоже. За то, что заставила снова это чувствовать. — Зачем ты здесь? — прошептала она, закрывая глаза. — Зачем я тебя позвала? Мы уничтожим друг друга. — Мы уничтожали друг друга все эти пять лет, — он провел большим пальцем по ее мокрой от слез щеке. — Просто на расстоянии. Теперь, по крайней мере, будем делать это в тепле. Она слабо ударила его кулаком в грудь, но он даже не пошелохнулся. — Он… он может проснуться. — Пусть, — мрачно бросил Федя. — Мне надоело прятаться. Однако со временем трезвая мысль всё ж возвращалась к ним обоим. Они медленно, нехотя отстранились друг от друга. Настя поправила платье, смахнула с лица слезы и выбившуюся из прически прядь волос. Федя стоял, сжав кулаки, смотря на нее с таким голодом и по истине мужским желанием, что у нее снова перехватило дыхание. — Иди, — тихо сказала она. — Пожалуйста. Мужчина кивнул, развернулся и вышел из кабинета, не оглядываясь. Настя осталась одна, прислонившись к холодному дубовому стола, слушая, как бьется ее сердце, готовое вырваться из груди. Она провела языком по губам, чувствуя солоноватый привкус крови — его и своей. И именно тогда она поняла, что точка невозврата была пройдена.

***

Работа закрутилась с новой силой. Новое дело, новые допросы, новые отчеты. Федя и Алексей работали в тандеме: Алексей определял стратегию, Федя — тактику. В кабинетах на Лубянке царила своя, особая рутина — звонки телефонов, шелест бумаг, тихие голоса и гулкие шаги по длинным коридорам. Однажды вечером они засиделись допоздна, заканчивая оформление очередного «успешно раскрытого» дела. Алексей, довольный, разлил по бокалам коньяк и протянул один из них Феде. — Ну, Федор Иванович, еще один вклад в нашу общую копилку, — поднял Мельников стопку. — Работать с тобой — одно удовольствие. Не то что с этими мягкотелыми интеллигентами. Федя молча кивнул, делая первый небольшой глоток. Жидкость обожгла горло, однако прогнать тяжесть на душе так и не смогла. — Кстати, о Насте, — вдруг сменил тему Алексей, развалившись в кресле. — Видел, как ты на нее иногда смотришь. Небось, дивишься, как мне такую кралю удалось заполучить? Федя замер, пальцы непроизвольно сжали стеклянный бокал. Он молчал, не в силах вымолвить хоть слово. — А секрет прост, — продолжал Алексей с самодовольной ухмылкой, не замечая напряжения в позе собеседника. — Она же, вообще, как красивая кукла. Или как собачка послушная. Выбьешь из нее всю эту барскую дурь, пыль бархатную сотрешь — и остается послушная сущность. Купил ее однажды, вытащил из той ямы, так она теперь по гроб жизни мне обязана. Знает свое место. В будку возвращается, на цепь. Удобно. В ушах у Феди зазвенело. Кровь ударила в голову. Он видел перед собой белую пелену ярости. Его рука сама потянулась, чтобы схватить этого самодовольного хама за глотку и придушить здесь, на дорогом ковре. Однако, вместо этого, он с силой впился пальцами в подлокотник кресла. Ведь он прекрасно понимал — ударить его — значит подписать смертный приговор себе и Насте. Эйхманис поднял на Алексея глаза, в его взгляде было что-то такое ледяное и смертоносное, что тот невольно отстранился. — Вы ошибаетесь, Алексей Викторович, — произнес Федя тихим, звенящим от сдерживаемого гнева голосом, в котором не было ни капли почтительности. — Собаки, может, и знают свое место. А вот дикие звери… они только притворяются ручными. Пока не покажешь им слабину. Рано или поздно они все равно сорвутся с цепи. И разорвут того, кто считал себя их хозяином. Он встал, не глядя на ошеломленного Алексея, и вышел из кабинета, громко хлопнув дверью. Мельников сидел, медленно соображая, что только что произошло. Фраза показалась ему странной, неуместной, но прямой угрозы он в ней не уловил. «Характер, — решил он про себя, отмахнувшись. — У всех лагерников он испорченный». Он не знал, что за дверью, в соседнем кабинете, ожидая, чтобы ехать домой, стояла Анастасия. Она слышала каждое слово. И когда Федя произнес свою тираду, она прикрыла глаза, чувствуя, как по ее щекам катятся горячие слезы. Это были не слезы обиды или страха, это были слезы облегчения. В его словах не было нежности, но в них была правда. Та самая, жесткая, дикая правда, которую он всегда нес в себе. Федя видел ее не куклой и не собачкой, он видел в ней зверя. Такого же, каким являлся и он сам. И в этом было его признание. Его странная любовь.