7 глава.

Следующие дни прошли в гнетущем, звенящем напряжении. В кабинетах на Лубянке Федя и Алексей хоть и поддерживали видимость профессиональных отношений, но каждый, кто их видел, понимал — между ними пролегла невидимая трещина. Алексей теперь смотрел на Эйхманиса с опаской, тот — с ледяным, едва скрываемым презрением. Работа, однако, продолжалась — машина репрессий не могла остановиться из-за каких-либо личных антипатий. Анастасия жила как во сне. Каждое утро она просыпалась в постели рядом с Алексеем, и первым делом ее сознание возвращалось к словам Феди. «Дикий зверь». Эти слова стали для нее тайным оправданием, источником странной силы. Она больше не чувствовала себя куклой, она притворялась ею, играя свою роль с холодным, отточенным совершенством. Однажды Алексей уехал в командировку на несколько дней. Первую ночь Настя провела одна, ворочаясь в огромной кровати. На вторую она не выдержала. Она надела простое темное платье, накинула платок и вышла из дома. Мельникова шла по ночной Москве, не зная цели, повинуясь лишь внутреннему импульсу. Ноги сами принесли ее к мрачному, знакомому зданию — дому, где располагались служебные квартиры сотрудников. Она знала, где он живет. Знание это было горьким и запретным. Она постояла в тени деревьев, глядя на освещенные окна. В одном из них, на третьем этаже света не было. Сердце бешено заколотилось, а затем пропустило удар. Едва ли женщина почти решила уйти, когда увидела знакомый силуэт. Эйхманис вышел из подъезда, закурил, прислонившись к стене. Он смотрел в ночь, и его поза выражала такую же безысходную тоску, что Настя едва ли не взвыла — такая же тоска и боль была и в ее душе. Мельникова перешла улицу. Шум ее каблуков заставили мужчину поднять голову. Увидев ее, он не удивился. Казалось, он ждал этого всё то время, что успело после их поцелуя пройти. Они стояли друг напротив друга, разделенные несколькими шагами. Город шумел вокруг, но для них существовала лишь эта оглушающая тишина. — Зачем пришла? — спросил наконец мужчина, голос его был хриплым от табака. — Не знаю, — честно ответила Настя. — Не могу больше. Он отшвырнул окурок в сторону, сделал шаг вперед. Его лицо в свете уличного фонаря казалось изможденным. — Он уехал? — уточнил Федя, но ревности в его вопросе не было, была лишь холодная констатация факта. — Да. Мужчина кивнул, подошел вплотную. Его пальцы коснулись ее щеки, провели по линии скулы. Женщина закрыв глаза, прижалась к его шершавой ладони. — И что мы будем делать, Насть? — прошептал Эйхманис. — Я не знаю, — в ее голосе прозвучало отчаяние. — Я просто не могу без тебя. Я пыталась… Не получилось. Мужчина наклонился и поцеловал ее. На этот раз поцелуй был не яростным, не злым, а бесконечно усталым и горьким. В нем была вся тяжесть их положения, вся безнадежность. — Пойдем, — сказал Федя тихо, взяв ее за руку. Она не сопротивлялась. Стоило им подняться в его квартиру, мужчина запер дверь и повернулся к Насте. Они стояли посреди комнаты, словно два заключенных, снова оказавшихся в одной камере после долгой разлуки. — Я не могу тебе ничего предложить, — сказал он, глядя прямо в ее глаза. — Ни богатства, ни положения, ни даже безопасности. Только себя. Таким, какой я есть. Сломанного. Ожесточенного. И любящего тебя до полного самоуничтожения. Она сняла платок, позволила ткани упасть на пол. — Мне больше ничего и не нужно, — ответила Мельникова. Казалось, впервые за многие годы ее голос звучал абсолютно искренне и свободно. Она сделала шаг навстречу — навстречу своей гибели, навстречу своему спасению. Они стояли в центре комнаты, и осознание того, что они наконец были одни, без масок, без необходимости притворяться, обрушилось на них с новой силой. Движения их были медленными, почти робкими. Федя поднял руку и коснулся застежки на ее платье. Пальцы его, привыкшие сжимать рукоять пистолета или наносить удары, сейчас дрожали. Металлическая молния соскользнула вниз с тихим шелестом. Ткань упала к ее ногам, и Настя осталась в одном тонком белье, стесненно скрестив руки на груди. Мужчина смотрел на нее, но в его взгляде не было жадности, лишь болезненное, почти невыносимое удивление. Он видел не ухоженную жену высокопоставленного чиновника, а ту самую Настю, только отогретую, с более живым, здоровым видом, но такую же хрупкую. Он протянул руку и кончиками пальцев провел по ее ключице, как будто проверяя, реальна ли она. Мельникова вздрогнула от прикосновения, затем ее руки опустились. Она потянулась к его рубашке, стала расстегивать пуговицы. Каждое ее движение было осторожным, полным неловкости и вопроса. Когда его торс обнажился, она на мгновение замерла, глядя на старые шрамы, на следы былых драк и лишений. Прикоснувшись ладонью к его груди, женщина почувствовала под кожей ровный, учащенный стук сердца. Эйхманис обнял ее, притянул к себе. И это горячее прикосновение — кожа к коже — было подобно глотку воды после долгой жажды. Они не спешили. Их поцелуи были долгими, исследующими, полными памяти о прошлом и страха перед будущим. Он вел ее к кровати, они опустились на мягкий матрас, не размыкая объятий. Его ладони скользили по ее телу с болезненной нежностью, словно он боялся причинить боль или сломать эту новую, хрупкую реальность. Он помнил все — каждую косточку, каждый изгиб, но теперь ее тело было другим, и он заново узнавал его, словно ослепший. Она отвечала ему с той же осторожностью, ее прикосновения были вопросом и разрешением одновременно. Не было страсти, затмевающей разум, было медленное, мучительное и прекрасное воссоединение. Когда он вошел в нее, она тихо вскрикнула, не от боли, а от щемящего чувства полноты и возвращения домой. Мужчина замер, глядя ей в глаза, ища подтверждения, и, увидев в них не страх, а то же самое желание, начал двигаться. Ритм их был не яростным, а глубоким, неспешным, будто они растягивали эти мгновения, пытаясь вобрать в себя годы разлуки. В этой тишине, под тусклым светом лампы, не было ни лагеря, ни Алексея, ни страха. Были только они — два изломанных человека, нашедших друг в друге единственное пристанище.

***

Они лежали впотьмах, слыша лишь собственное дыхание и гул города за окном. Федя лежал на спине, Анастасия — прижавшись к нему боком, положив голову ему на грудь. Его рука медленно, почти бессознательно поглаживала ее плечо, затем скользнула вниз по руке. Его пальцы, шершавые и твердые, двигались с непривычной нежностью. И вдруг он почувствовал под подушечками пальцев не гладкость кожи, а несколько тонких, едва уловимых выпуклых линий. Не старые шрамы, к которым он привык на ее теле за время лагеря. Это были новые. Мужчина замер, затем снова провел пальцами по этому месту, уже целенаправленно. — Насть, — тихо позвал он. — Это что? Она не ответила, лишь чуть напряглась. Он осторожно высвободился из ее объятий, потянулся к тумбочке и щелкнул выключателем настольной лампы. При тусклом свете он увидел ее руку. На внутренней стороне предплечья, чуть выше запястья, тянулись три аккуратных, параллельных друг другу белесых шрама. Два покороче, один подлиннее — следы от очень острого лезвия — не глубокие, но явные. Он поднял на нее глаза. Его лицо стало каменным. — Откуда? — спросил Федя глухо. — Раньше их не было. Анастасия отвела взгляд. Она попыталась отдернуть руку, но он удержал ее, не сжимая с силой, но и не отпуская. — Скажи мне. Она закрыла глаза, сглотнула. Сказать было стыдно и страшно. — После того, как уехала… — начала она едва слышно. — Первые месяцы… С Алексеем все было… Ты был прав. Это была клетка. Более красивая, но все та же клетка. И я… я не могла… — она замолчала, с трудом подбирая слова. — Иногда я брала его бритву. Просто проводила. Чтобы почувствовать… другую боль. Чтобы заглушить ту, что внутри. Эйхманис слушал, не двигаясь. Его лицо не выражало никаких эмоций, но в глазах бушевала буря. Он смотрел на эти тонкие белые линии, и ему виделось не ее изящное предплечье в Москве, а ее худая рука в лагерной избе, когда она пыталась добыть огонь, исцарапанная и перепачканная сажей. Он защищал ее от других, но не смог защитить от самой себя. Эйхманис медленно поднес ее руку к своим губам и коснулся ими каждого шрама. Поцелуй был легким, как прикосновение пуха, и бесконечно печальным. — Больше никогда, — прошептал он ей на кожу. — Слышишь? Никогда. Твоя боль теперь моя. И я не позволю тебе причинять ее себе. И тогда она снова расплакалась, тихо, беззвучно, прижимаясь к нему, а он держал ее, гладил по волосам и смотрел в потолок пустой квартиры, понимая, что их связь стала еще страшнее и неразрывней. Они были ранены не только душевно, но и физически, и шрамы одного стали шрамами другого.