8 глава.

Она вернулась под утро, когда серый свет только начинал размывать очертания спящего города. Ключ повернулся в замке с оглушительно громким щелчком в тишине парадной. Дверь за ней закрылась и Анастасия замерла на пороге, прислонившись спиной к холодному дереву. В квартире пахло импортными сигаретами Алексея, паркетным лаком, книгами и безлюдьем. Воздух был неподвижным и спертым. Гулкий треск паркета под каблуками отдавался в ее ушах, нарушая гнетущую тишину. Она прошла в свою спальню — огромную, с высоким потолком и тяжелым дубовым гарнитуром. Все здесь было дорогим, выверенным, бездушным. Мельникова медленно, словно лунатик, сняла платье, под которым все еще чувствовались прикосновения его рук. Зашла в ванную, включила воду. Горячие струи обожгли кожу, но не смогли смыть с нее ощущение Феди — запах его кожи, табака, его поцелуев. Она стояла под душем, закрыв глаза, по ее лицу, смешиваясь с водой, текли предательские. Это были не слезы раскаяния, это были слезы облегчения и горькой, щемящей тоски. Женщина вышла из душа, завернулась в махровый халат и села на краешек идеально заправленной кровати. Тоска сжимала горло тугой петлей. Настя оглядела комнату — эту роскошную, безупречную тюрьму. Золотые ручки на шкафах, шелковые шторы, хрустальная люстра — все это было свидетельством ее сделки, ее предательства. Раньше этот вид вызывал в ней оцепенение и покорность. Сейчас — лишь острую, почти физическую тошноту. Но сквозь эту тошноту и тоску пробивалось другое, ясное и неоспоримое чувство. Она не жалела. Ни о чем. Ни о минутах, проведенных в его объятиях в той его пустой квартире, ни о его прикосновениях, таких от сдерживаемой грубости неумелых и таких бесконечно правдивых, ни о его словах, прошептанных ей на кожу.

«Твоя боль теперь моя».

Она подняла руку и кончиками пальцев коснулась своего предплечья, там, где под кожей прятались белые шрамы. Теперь они были не просто напоминанием о ее отчаянии — они стали тайной печатью, знаком их общей боли, их порочной, нерушимой связи. Тогда Мельникова и поняла — она действительно не жалела, потому что впервые за долгие годы чувствовала себя живой. Не куклой, не тенью, не вещью. А женщиной. Грешной, запутавшейся, обреченной, но — действительно по человечески настоящей. Страх за будущее был огромным, давящим. Ведь дурой Настя не была, понимала, что Алексей, если узнает, уничтожит их обоих. Но даже этот страх не мог пересилить ту странную, обреченную ясность, что поселилась в ее душе. Она легла в холодную, нетронутую постель и уткнулась лицом в подушку, вдыхая чужой запах чистоты. Настя знала, что с этого момента ее жизнь раскололась на две параллельные реальности. В одной — она жена Алексея Викторовича, образцовая супруга номенклатурного работника. В другой — она Настя, принадлежащая другому, тому, чье прикосновение жгло ее кожу даже сейчас, спустя такое количество времени. И она выбрала эту другую реальность. Ценой лжи, ценой страха, ценой возможной гибели. Потому что иначе ей оставалось только медленно умирать в этой позолоченной клетке. А он, Федя, своим возвращением, дал ей шанс снова почувствовать, что она дышит. И за это она была готова заплатить любую цену.

***

Недели текли, превращаясь в месяц. Жизнь Анастасии стала двойным существованием, отточенным до автоматизма. Днем — она супруга Алексея Викторовича. Она сопровождала его на официальных приемах, где ее сдержанная улыбка и безупречные манеры были частью его имиджа, она вела домашнее хозяйство, отдавая тихие, вежливые распоряжения прислуге, была красивым, молчаливым дополнением к его статусу, и Алексей, поглощенный работой и собственным тщеславием, был доволен. Он видел лишь поверхность — холодную гладь озера, не подозревая о бурлении в его глубинах. Но стоило ему уехать в командировку или задержаться на работе, как Анастасия преображалась. Простое темное платье, платок, глухие переулки — и она растворялась в толпе, направляясь к его дому. Их встречи были краткими, украденными у судьбы. Они не говорили о будущем. Это слово было для них запретным, как проклятие. Они жили настоящим, жадными глотками вдыхая минуты, проведенные вместе. В его аскетичной квартире не было ничего, похожего на уют, но для них это было единственным местом, где они могли быть собой. Федя готовил ей чай, они сидели на мягкой кровати, курили, разговаривали. Говорили о мелочах, о прочитанном, о чем угодно, только не о том, что ждало их за стенами этой комнаты. Иногда они просто молча лежали в обнимку, но даже в этой тишине было больше понимания, чем в любых самых громких словах, какие любил говорить женщине Мельников.

***

Однажды вечером, когда они сидели на полу, прислонившись к кровати, и делили одну сигарету на двоих, Федя неожиданно сказал: — Сегодня на допросе был один. Из бывших. Ученый. Глаза, как у тебя, когда ты только приехала на Соловки. Пустые. Он говорил нехотя, с трудом вытаскивая из себя слова, к которым был не привычен. Анастасия посмотрела на него с некоторым удивлением. — И что? — тихо спросила она. — И ничего, — Федя пожал плечами. — Сломался, как и все. Подписал, что требовали, — мужчина замолчал, потом добавил уже почти шепотом: — Иногда смотрю на них и думаю… а ведь я мог сломать и тебя. Окончательно. Тогда, на острове. Она положила свою руку на его. Его пальцы были холодными. — Но не сломал, — сказала Настя спокойно. — Нет, — мужчина наконец повернул к ней голову, в его глазах была тяжелая, неизбывная усталость. — Не сломал. И теперь сам не знаю, хорошо это или плохо. Может, тебе было бы легче. — Не было бы, — ее ответ прозвучал мгновенно и твердо. — Я бы просто умерла. А так… я здесь. Эйхманис сжал ее руку, и в его прикосновении была вся его боль, все его смятение. Он был палачом, привыкшим ломать чужие жизни, и теперь эта его роль оборачивалась против него самого, терзая его каждый раз, когда он видел в чужих глазах отражение ее прошлого страдания. Их связь была не только страстью и любовью. Она была взаимным спасением и взаимным проклятием. Он напоминал ей о самом темном периоде ее жизни, а она — о той части его души, которую он старательно в себе убивал. В одну из таких ночей, лежа уже впотьмах, Анастасия спросила: — Что будет дальше, Федь? Он долго молчал, и она уже думала, что он не ответит. — Не знаю, — наконец прошептал Эйхманис в темноту. — Не знаю. Но бежать некуда. От себя, от него, от всего этого… не спрятаться. Женщина прижалась к нему сильнее, чувствуя, как бьется его сердце. Они были как два заключенных, прорывающих тоннель на свободу, но не знающих, куда этот тоннель выведет. Одно они понимали точно: назад, в свои прежние жизни, пути не было. Только вперед, в неизвестность, несущую либо гибель, либо чудо. И они цеплялись друг за друга, как за единственную опору в этом падении.