Глава 2. Спуск с вершины

      «Шепот кошмара» — Иллидан клялся, что именно так друиды называли странное чувство опустошенности, наступающее сразу после оргазма. Прохождение пика наслаждения, по его, а может не только его мнению, позволяло достичь некоего мистического опыта, в котором животное, первобытное начало ненадолго замирало, словно насытившись, и на свет, пусть на короткий, но срок, появлялся чистый, незапятнанный низменными желаниями разум.              «Это все равно что забраться на гору, а потом взглянуть вниз… Во-первых, приходит мысль: как я вообще мог сюда забраться? А во-вторых, думаешь, о, великая богиня, мне ещё как-то надо спуститься отсюда…»              «Отсюда» значило сверху вниз. Поставив два пальца на грудь Майев, Иллидан с помощью пантомимы изображал то, как он пытается найти обратный путь – разбежавшись, он «прыгал» с торчащего соска вниз, на ребра, далее на живот, едва не угодив в водоворот пупка, но, в конце концов все равно разбивался насмерть, соскользнув в таинственную пещеру, вход в которую был скрыт темными, но мягкими зарослями.              Подобное дурачество как будто бы подтверждало, что подобная нелепица могла прийти в голову только мужчинам. Но, в этом и не было ничего удивительного.              В относительном смысле, они были первенцами. Из чрева матери-природы мужчины вышли первыми, едва ли не бегом – так боялись пропустить рассвет мироздания. Но, увы не учли одного — спешка всегда наказуема: недозрелый плод не бывает сладким. Кислым, горьким, вяжущим рот, в общем, совершенно неприятным на вкус.               Этот, первородный в каком-то смысле грех и породил некое, доселе безымянное проклятие – в наказание за свою торопливость, мужчины навеки были обречены тянуться к чему-то недостижимому. Ни разу в жизни не вкусив настоящего «плода», они стремились всеми силами воспроизвести это чувство истинного экстаза, бесконечно удовольствия.              Именно поэтому они затевали войны, меняли любовниц и любовников одного за другим, взбирались на самые высокие горные вершины лишь для того, чтобы испытать то самое незнакомое чувство: ощущение гармонии между душой и телом, природой и искрой, дающей разум. Действительно, может быть, на самом пике эта вспышка и проскальзывала, ненадолго освещая темный мрак подсознания, но, вскорости, быстро гасла, оставляя несчастного наедине со своими невеселыми мыслями.              Майев не сомневалась — для того, чтобы замаскировать это горькое чувство разочарования, мужчины и придумали «шепот кошмара». В каком-то смысле он и был истинным голосом: то, что было принято за некое откровение, на самом деле было криком боли и отчаянья, разочарования от того, что мир не так уж хорош на самом деле.              В этом утверждении, безусловно, была доля правды: но даже великие боги, пусть иносказательно, но признавались, даже они не нашли мест, в которых царил бы настоящий покой и уют. Но несмотря на это, что дикие, что «цивилизованные» покровители разных народов воспевали упорный труд, как единственное средство для построения прекрасного нового мира.              Как ни странно, для этого лучше всего годились женщины.              Задержавшись в «природной» утробе, они вышли на свет в положенный срок, застав тот чудесный миг, когда солнце впервые поднималось над горными вершинами, а цветы раскрывали свои нежные, причудливые бутоны. Созревшие, прозрачные от солнечных лучей плоды сами просились в руки, награждая терпеливых «детей» заслуженной наградой.              Величайший дар, на самом деле, заключался в умении наслаждаться путем, трудом и движением в целом. Для женщин не существовало горных пиков, на которые следовало взбираться с огромным путем — они шли неторопливо, будто бы по холмам, постепенно сменяющим друг друга.       Дренор, а вместе с ним и Аргус — оба были бесконечно далеки от Азерот, но вместе с тем, почти неотличимы друг от друга. Там, где природа изъяснялась с помощью всего двух полов, течение жизни и её развитие, в целом, было практически одинаковым, таким же постоянным, как и вращение маленького шара вокруг раскаленной звезды.              Победа над Великим Предателем – Иллиданом, позволила дренеям ненадолго взобраться на тот самый «пик»: раствориться в низменном, практически животном экстазе. Озаренный светом Шаттрат на месяцы забыл о том, что такое день и ночь: наару, восхваляющие своих яростных защитников озаряли каждого пришедшего в город своим благодатным Светом, отчего столица сияла словно рождающаяся звезда.               Провидцы пили и гуляли вместе с Алдорами; тихие и замкнутые, прежде разрозненные племена плясали и веселились, забыв о распрях. То тут то там открывались «рынки времен» — родители обменивались сынами и дочерями, вожди заключали союзы, благословляли браки. В те дни даже пеплоустам — некогда самым преданным служителям Иллидари дозволено было дозволено ненадолго войти в границы священного города.       Азеротцы тоже праздновали, но по-своему. Отъев и отпив положенную меру, они, как приличные гости, скромно разошлись по «домам», дабы продолжить скромное торжество в более тесной компании. Но и оно достаточно быстро сошло на нет: Оплоту Чести и Траллмару предстояло «подвести итоги» — пересчитать раненых, похоронить убитых, определить потерянных без вести.              Согласно «легенде» Майев относилась к последним.              На обратном пути из долины Призрачной Луны, небольшая экспедиция, состоящая сплошь из калдорай, нашла на дне глубокого ущелья мертвого саблезуба. Гонимый неизвестной угрозой, он, судя по всему, намеревался перемахнуть через обрыв, но, увы, в последний момент сорвался, поскользнувшись на мокрой от дождя глине.              Некоторое время после падения и зверь и его наездница оставались в живых – об этом говорил хаос, царящий на каменном «ложе». Повсюду видны были осколки некогда прекрасных, явно эльфийских лат – мокрая от крови земля навсегда запечатлела следы волочения, а также следы когтей, хаотично взметающихся в агонической муке.              Самая юная из лучниц обнаружила за валуном окровавленный шлем, то было последнее свидетельство присутствия Майев. Как разведчики не трудились, они не смогли найти ни тела, ни других останков, а потому вынуждены были довольствоваться этим скромным наследством. Но, наверняка, они не выступали против подобного исхода – никто из калдорай не хотел оказаться на «линии огня», каким-либо образом встав между Песнью Теней и Шепотом Ветра.              Несмотря на то, что Тиранда до сих пор не вынесла окончательного приговора в отношении Майев, эльфы прекрасно понимали, что стражнице не суждено воссоединиться со своими сестрами. Даже если бы ей удалось вернуться обратно, в Азерот, то в Дарнасе Песнь Теней встретил был не торжественный пир, но справедливый суд, а следом за ним – ироническая смена ролей. Поминая злопамятность высшей жрицы, многие калдорай предполагали, что она запрет свою невольную соперницу в той же самой камере, в каковой отбывал наказание сам Иллидан.              Расхожие слухи, на самом-то деле были не так далеки от истины. Завершив охоту на Иллидана, Майев действительно приняла его партию на себя, став изгнанницей эльфийского племени. Живая телом и мертвая духом она коротала время в «Хрустальном кубке», замерев в своей тесной кровати словно в гробу. Для нее не существовало времени или пространства, не было ни дня, ни ночи – одно лишь бесконечное падение во тьму.       

***

             Месяцы спустя, когда вино закончилось окончательно, а многочисленные дожди вымыли из почвы кровь, празднества подошли к своему концу. Общество, состоящее в основном из мужчин, управляемое ими же, начало слышать тот самый «шепот кошмара».              Освобождение Карабора из-под кровавого правления Иллидана было событием мирового масштаба. Провидцы, Алдоры, куренай, а также делегации всех возможных мелких племен – все те, кто ранее отказался помогать Майев в её стремлении свергнуть предателя, теперь как один заявляли свое право на дренейскую святыню.              Каждый без исключения говорил о том, что именно он, вместе со своими верными последователями, сможет вернуть изначальный Свет в стены оскверненного храма. Жрецы и паладины, мистики и маги днями и ночами расшибали лбы в молитвах, стремясь доказать, что именно их сладостный гимн сможет привлечь других наару в Карабор.              Но дальше песнопений и криков дело не заходило. Те, кто набрались смелости во время атаки на храм, растеряли её во время гуляний. Даже самые крупные силы Шаттрата не были готовы вступить в прямое столкновение с защитниками Карабора. Пеплоусты были одинаково хороши как в открытом бою, так и в партизанской войне, о чем не стеснялись напоминать своим «будущим» противникам, вывешивая на ворота храма многочисленные трофеи.              Алдоры и Провидцы, недавно заключившие хрупкий, но сильный альянс, медлили. Наару Шаттрата, выступающие против междуусобной резни, обещали лишить последователей главного оружия – Света. Без него любая армия вмиг превращалась в кучку беззубых идолопоклонников, способных лишь сотрясать руками в религиозном делирии.              Единственное, что дозволяли создания Света – войну умов, сражения дипломатов и схватки между ораторами. Этим дренеи и пользовались, но, увы, не слишком-то успешно. Пеплоусты держали упрямую, глухую оборону, впуская в «черный передел» немногих – как правило жрецов, изначально занимавших нейтральную позицию.              Пытать служителей Аукенай, пусть и за столом переговоров, считалось делом низким и недостойным. Давить на смерть, все равно что зачинать жизнь насильным путем. Поэтому силам Шаттрата приходилось выкручиваться изо всех сил, ища обходные пути, до сих пор не изведанные последователями Акамы.              Долгое время Майев не принимала посетителей, не отвечала на письма и приглашения. Будучи сторонним наблюдателем, она будто бы свысока наблюдала за тем, как Шаттрат «остывает», а вместе с тем наполняется плохо сдерживаемым гневом. Политическая верхушка, состоящая в основном из мужчин, крайне болезненно переживала спуск с вершины, а потому неумолимо разгонялась, подгоняемая покатой дорогой.              В этом мире у Майев не было советников или добрых друзей, словом, тех, кто мог бы дать какой-то совет или подсказку, позволяющую сориентироваться в том, как надо себя вести и как ставить. Ни одно живое существо, находящееся в социуме, не могло быть свободным от него. Сама того не желая, изгнанница нуждалась в дренеях, так же сильно, как и они в ней.              Беда заключалась в том, что обе стороны были необычайно упрямы.              Правила игры в первую очередь обозначили куренай. Из всех дренейских племен они были наиболее близки к силам Альянса, а потому сумели передать неприглядные, бесславные новости о кончине знаменитой азеротской героини. Однако, «отгоревав» положенный срок, приближенные к Арехрону бойцы, всё чаще и чаще стали появляться в границах Шаттрата.              Интерес к «Хрустальному кубку» и его немногочисленным завсегдатаям не смог пройти мимо шпионов новоявленного союза. К большому, но вполне закономерному удивлению корчмаря Алексия, в его скромных и тихих залах, стало появляться все больше представителей высшего общества, интересующихся некой безымянной эльфийкой.              Зловещие последние слова Иллидана, услышанные лишь его палачами, претворились в жизнь. Майев, в одночасье лишившаяся всего, что ей было дорого, не смогла сохранить даже своё имя – до поры до времени, пока азеротцы рыскали вокруг, словно поисковые ищейки, произносить его вслух было очень опасно.              Преступница для одних, героиня для других, Майев толком не понимала, чего от неё хотят. Те, кто ещё недавно отвергали её просьбы о помощи, теперь вдруг валились в ноги, упрашивая о внимании, пусть даже мимолетном. Но как не охотнице знать о том, что самая ласковая рука это та, что держит за горло, готовясь пустить кровь.              Молчание сохраняла лишь одна сторона. Рунический амулет, чудом уцелевший во время страшного круговорота событий, Майев по-прежнему носила на груди. В этом, казалось бы, сентиментальном, жесте она не видела ничего трогательного – только так можно было удержать маленькую вещицу после себя, сохранив её тайну перед случайными соглядатаями.              Иногда, раз в несколько дней или даже недель, резной голыш оживал и давал короткий, но яркий сигнал, укалывая кожу магической искрой. Это было несмелое, неуверенное послание – невидимый собеседник толком и не знал, хочет ли он заговорить с Майев, а потому сразу же отпускал «близнеца», едва взявшись за него.              Ответа она никогда не давала. Ярость на Акаму и его последователей представляла из себя последний уголёк, спрятанный под толстым слоем золы – Майев дорожила этим чувством, словно самым ценным сокровищем. Иногда ей казалось, что она попросту умрёт, если вдруг перестанет подпитываться за счёт ненависти: прямо как хищник, враз лишившийся своей добычи.              В этом, она фактически, ничем не отличалась от любой другой эльфийки. Большинство девочек, знатных и не знатных, росли под сенью Элуны, великой богини, которая, по легенде, была покровительницей охоты. Именно она научила женщин своему благородному ремеслу и повелела жить им и только им, в том числе и в любви. Шутка ли – своего возлюбленного, венценосного Малорна, луноликая гнала через весь Калимдор, чтобы поймать его на границе воды и света. Там, в великом небытие, танцуя на игольном ушке, первородные заключили первый союз, воспевающий вечную и всесильную любовь.              Этот миф, любимый как детьми, так и романтически настроенными послушницами, конечно же, много раз переворачивали с ног на голову, высмеивая и опошляя любую подробность. Но какой бы нелепый оттенок не приобретала эта сказка, она всегда заканчивалась хорошо. Даже если Малорн изменял своей возлюбленной с зандаларским воплощением похоти, то они все равно воссоединялись во благо великого союза.              Даже в самом крамольном анекдоте Элуна не мстила своему обидчику. А уж тем более не отворачивалась от него, чтобы вдруг погнаться за старой, морщинистой черепахой.              Жизнь, увы, показывала себя в качестве самого лучшего шутника. Ворочаясь в горячечном бреду, Майев то оплакивала Иллидана (тем самым как будто бы соглашаясь с мифологемой о всемогущем женском прощении), то фантазировала, думая о том, как она расправится со своим тюремщиком.              Увидеть его, как думала сама Майев, с момента последней встречи ей удалось всего лишь раз.              По истечению второго месяца, Ша’тар принимали пеплоустов в особом порядке – ранним утром, пока город спал глубоким, похмельным сном. В эти часы великий храм был закрыт для сторонних посетителей, но Майев все равно пропустили. Хотела она того или нет – победа над Иллиданом, по мнению общественности, принадлежала не ей одной. Возможно, на самом деле, в этом и была доля правды, однако Майев отказывалась соглашаться с подобным положением дел.              Во многом, наверное, из-за этого, она и хотела увидеть Акаму ещё раз. Общественная молва как будто бы вложила нож в руку, подарив достойный повод для расправы. В глазах Майев, бывший союзник был не только предателем, но ещё и вором, укравшим у нее победу, добытую с таким трудом.              Неожиданно нахлынувшее возбуждение согрело тело не хуже крепкого вина. Охотничий азарт ненадолго притупил чувство страха – всё это время Майев избегала Ад’ала и его подчиненных. Покровитель Шаттрата проявил к ней невиданное милосердие, но, как и любой дар, врученный насильно, он сразу же превратился в долг, который следовало откупить сполна. Это шло в вразрез с тем, во что верила Майев.              Азеротские боги были рождены не из Света, но из природы, которая была не сколько жестокой, сколько справедливой. Не требуя ничего взамен, не вмешиваясь в естественный ход вещей, эта великая сила создавала некую систему, в которой каждый элемент играл какую-то роль. Наивысшее счастье, несомненно, заключалось в том, чтобы выполнить свою задачу и отступить, вернуться назад, в воду или в землю, чтобы затем переродиться в нечто совершенно иное.              В создании жизни и в её окончании, по мнению Майев, не было ничего сакрального, как и в смене дня и ночи, перемене сезонов и направлении ветра. Все естественное, по умолчанию, не могло быть омерзительным или возвышенным. Дренеи и эльфы, как и все долгоживущие расы, номинально уважавшие стремительный бег природы, на деле отказывались подчиняться ему. Руководствуясь новыми, рукотворными правилами, они выхаживали недоношенных детей, заботились о стариках и инвалидах, о больных и убогих.              Раньше все это казалось Майев естественным. Она, как и все остальные подчинялась этим законам, спасала и позволяла спасать себя, принимала всё то, что позволяло как можно скорее вернуться в бой, на работу, к рутине. К тому, что делало общество – обществом, превращало его в подобие, изначально гармонической природной системы. Но теперь, упав на самое дно, Майев словно оказалась должной всему обществу. Теперь она должна была отплатить за свое спасение, но каким образом и кому?              Раболепствующая толпа крокулов оттеснила Майев к восточному алькову. Там находились низкие, лишенные спинки скамьи, предназначенные для посетителей, которые ожидали своей очереди. Но сейчас все они были пусты: пеплоусты держались бок о бок, точно стая ворон, напавшая на свежевспаханное поле. Негромко переговариваясь, они по очереди выходили на встречу к Ад’алу.              Практически никто не мог устоять на ногах. Едва сияние Света касалось очередного несчастного, как тот сразу же падал на колени, а то и ниц. Отдельные служители заходились в рыданиях, кто-то кричал, словно мучимый болью. Совсем редко наступал религиозный экстаз – в таком случае молящегося стаскивали с постамента его «бывалые» товарищи.              Среди них, в некотором отдалении от толпы, Майев рассмотрела и Акаму. Вопреки её ожиданиям, тот не воспользовался своей привилегией и, судя по всему, ждал окончания службы – если он вообще хотел приблизиться к Ад’алу. Искоса поглядывая в сторону нару, вождь приветствовал своих подчиненных, уже испросивших благословения. На Майев он даже не смотрел, а может даже и не предполагал, что она вообще может быть здесь. Оно и к лучшему.              «Самостоятельная жизнь» пошла Акаме на пользу: не имея над собой ни богов, ни господ, он больше не испытывал нужды в игре или притворстве. Скинув с себя потрепанные лохмотья, крокул заодно избавился и от «старческой» немощи – вечно согбенный, теперь он возвышался над своими последователями горделиво, точно осадная башня. Изуродованное болезнью лицо сохраняло маску радушной сдержанности, но глаза, изредка мелькавшие из-под низко надвинутого капюшона, говорили о едва сдерживаемом напряжении.               Не только из-за толпы, но во многом и из-за этого Майев и не решилась обозначить свое присутствие. На мгновение ей показалось, что она, волею судьбы, сумела отмотать время назад и теперь снова вынуждена впервые встретиться с Акамой, но теперь уже приняв на себя его партию. Без своих сияющих доспехов и без армии верных последователей бывшая стражница ощущала себя практически обнаженной. Но, в отличие от вождя пеплоустов, ей не надо было притворяться и изображать из себя нечастную калеку. В каком-то смысле Майев ею и являлась.              Для того, чтобы принять всех желающих, Ад’алу потребовалось около трех часов. Всё это время Майев сидела в алькове, закутавшись в толстый меховой плащ – единственную оставшуюся броню. Утренняя темнота скрадывала её черты, а может пеплоусты, погруженные в свой религиозный транс, попросту не смотрели по сторонам. Один за другим они медленно покидали храм, а следом и город. Их ждал Карабор, искалеченный и в то же время – удивительно желанный.              Наконец Акама остался один. Не подозревая о стороннем наблюдателе, он медленно приблизился к Ад’алу. С глубоким вздохом крокул расстегнул плащ и с явной неохотой стянул с себя капюшон, который, как казалось Майев, уже давно прирос к плоти и стал частью его тела. Убежище ткани скрывало причудливую «корону» — систему костяных наростов, что, поднимаясь вверх от бровей, ко лбу, образовывали собой многослойный, пятиугольный щит. Слева и справа из-под него, словно из древесного ствола, выходили короткие резные рога, выгнутые под острым углом.       В другой день и при других обстоятельствах, Майев бы ни за что не оставила эту деталь без внимания. Её всегда забавляло то, что у дренеев все было вывернуто наизнанку, в том числе и в вопросах половых различий. Именно женщины, изящные как косули, крепко сбитые, словно эльфийские олени, носили на своих головах прекрасные ветвистые диадемы, коим мог позавидовать даже сам венценосный Малфурион. Мужчины же могли довольствоваться лишь странными роговыми пластинами, схожими с теми, что украшали головы северных черпорогов.       Неприязнь любого рода, даже самая поверхностная, так или иначе низводила бывшую стражницу до состояния задиристого ребенка — острые соколиные глаза искали «уязвимость в броне» так же стремительно, как и тогда в прошлом, тысячи и тысячи лет назад. На языке уже вертелись непрошенные колкости; Майев не надо было разбираться в особенностях дренейской анатомии или культуры, достаточно было верить в то, что она сама себе придумала, за что решила зацепиться…              Тем временем Акама медленно опустился на колени, после чего запрокинул голову назад, взирая на Ад’ала снизу вверх. Как и всегда, нару общался с гостем не используя слов, но Майев, не скрывая своего возбуждения, подалась вперёд, словно надеясь что-то расслышать. Сердце отбивало барабанный бой настолько сильно и громко, что, казалось, этот звук способен заглушить даже мелодическое гудение, возникающее вокруг создания Света.              На лице Акамы проступила горестная гримаса, после чего он крепко зажмурил глаза, пытаясь справиться с нахлынувшими чувствами. Грудь крокула вздымалась тяжело и неохотно, словно кузнечные меха. Майев ощутила приступ стыда и волнения, но одновременно с тем – любопытства. Тайна, какой бы нелепой она не была по своему содержанию, всегда представляла из себя самую ценную добычу. Возбуждение, несколько приглушенное утомительным ожиданием, вновь нахлынуло с головой.              Разговор закончился неожиданно быстро. Всепоглощающее сияние Ад’ала на миг стало слабее – так он знаменовал прощание. Акама развернулся и с большим трудом спустился вниз по ступеням. У подножья он вдруг остановился и вздрогнул всем телом, после чего, выгнутые назад колени будто подломились и вождь пеплоустов грузно осел на землю, вытянув ноги перед собой. Словно ища успокоения, крокул вновь натянул на голову капюшон и спрятал лицо в руках. Его крупное тело затряслось: заходясь в рыданиях, Акама присвистывал, как закипающий на огне чайник.              Рука Майев, совсем недавно нащупавшая крепкий охотничий нож, ослабла. В своих фантазиях она видела эту картину совсем иной, а потому ожидала славной, но вместе с тем грязной битвы. Но, как в нерассказанном или даже не придуманном анекдоте, Элуна обломала свои прекрасные зубы о растрескавшийся черепаший панцирь.              — Теперь твоя очередь, Страж Песнь Теней, — голос нару вошел в мысли Майев стремительно, как стрела, пущенная исподтишка, — Хочешь узнать больше о «Тёмной звезде»?              Несмотря на то, что прикосновение создания Света было теплым и нежным, Майев ощутила невероятный ужас – неужели она и правда думала, что сможет остаться незамеченной? На негнущихся ногах она поднялась со своей скамьи, после чего, чеканя шаг, стремительно направилась к выходу. Ад’ал молчал, никоим образом, не выказывая своё недовольство поведением бывшего стража. Хотя, наверняка, за свою долгую жизнь он едва ли не впервые сталкивался с таким откровенным хамством.              На вождя пеплоустов Майев даже не посмотрела, но точно слышала, что он затих, раздавленный каменной плитой стыда. Любой другой на его месте уже бросился бы на невольного соглядатая с кулаками, стремясь сохранить тайну исповеди, но только не Акама. Под уродливой личиной пряталось обманчиво мягкое, как болотная кочка, нутро. Надавишь чуть сильнее, чем нужно и враз окажешься в густой трясине: будешь захлебываться и тонуть, до тех пор, пока воздуха не окажется вовсе.              Эту игру Майев знала слишком хорошо. Не боялась её – слишком громко сказано, но точно избегала, не желая вновь остаться в дураках. Судя по всему, не хотел и бывший союзник: с того дня крошечный рунический камушек ни разу не заговорил.              Но в тишине куда отчетливее стали слышны другие голоса.