Глава 3. Дети любви

      План Наиши был настолько же прост, насколько и эффективен.              В баню следовало идти едва ли не в последнюю очередь, не с нянюшками, а с молоденькими аколитками, то есть, уже после того, как на город опустятся сумерки. Разумеется, к тому моменту вода остынет, но всякий поросенок должен знать — опоздавшему достается вымя подле хвоста.              Мыться, увы, тоже приходилось второпях, нарушая привычный порядок купания, который, по обыкновению, постоянно перемежался остановками на сплетни или подслушивание оных. Нельзя сказать, что Майев, охочая до чужих тайн, была рада такому положению вещей. Но, чего не сделаешь ради любви к подруге.              Аколитки, в отличие от наставниц, легко могли отпустить и с мокрой головой — старшие девчонки, в принципе, никогда не стремились сопровождать своих юных сестер до палат, а предпочитали засиживаться допоздна в предбаннике, обмениваясь «контрабандой»: чарками с хересом или тонкими, словно спички, самокрутками.              Последнее было особенной редкостью. Табаком, как правило, владели отдельные барышни, те, что водили знакомства, подумать только, с представителями противоположного пола. А уж они-то точно знали цену себе и своим трофеям… Словом, не удивительно, что за все это время Майев ни разу не позволили приобщиться к таинственному ритуалу.              «Нос не дорос» — говорили ей аколитки, поднимая толстые носы к потолку. Будучи немногим старше самой Майев, они задирались так, словно между ними лежала глубочайшая пропасть. И даже переход в старшее сестринство не смог проломить этот лёд — в глазах узкой общественности Майев оставалась маленькой девочкой, у которой едва проклюнулась растительность подмышками.              Во многом из-за этого Майев и согласилась на авантюру Наиши. Разумеется, скрепя сердце.              — Долго ты ещё? — подруга старалась говорить, не открывая рта, из-за чего три слова слились в одно, постепенно преобразившись в один протяжный звук — «и-о-о-о-о-о», как будто дорогая сестра вдруг превратилась в ослицу, — Я опаздываю!              — Титьки болят, так опаздываю, — огрызнулась Майев, склоняясь над тазом. Сколько бы она не терла свои по-шахтерски чёрные пятки, они почему-то не хотели становится розовыми. А матушка-настоятельница ещё утром сказала, что если многоуважаемая послушница не приведет себя в порядок, то точно останется без завтрака, — Вот сейчас возьму и не пойду никуда: будешь знать!              Мука, отразившаяся на лице Наиши, доставила банщице несказанное удовольствие, но лишь на мгновение — сразу после этого несчастная начала всхлипывать, а в уголках ясных глаз вдруг заблестели слёзы. Этого уж точно Майев терпеть не могла.              — Иду, иду, — заворчала она, ища своё полотенце. Стоило только чуть приподнять ноги, как услужливая должница быстро подхватила таз и побежала сливать воду. Легкая гадливость заполнила Майев изнутри, превратив священный сосуд её души в выгребную яму. Идея лунного сестринства в основе своей противоречила всякому подобострастию: Элуна не поощряла поклонения между равными существами. По крайней мере, так было написано в трактатах, — Ша-а, бесстыжая, я тебе сейчас покажу, как из меня хозяйку делать!              Наишу, впрочем, было уже не остановить. Выплеснув воду, она не удосужилась даже убрать таз на место, а кинула его в сторону всех остальных, произведя тем самым страшный грохот и разрушения. Посему Майев не оставалось ничего другого, как рвануть ласточкой прямо в раздевалку, там, где можно было спрятаться от озлобленных шумом аколиток. Дрожащими руками Песнь Теней натянула белье — нательную рубашку, правда, сперва надела шиворот-навыворот, вызвав огорченный стон подруги. Каждая секундочка, каждая минуточка была на счету.              На купание каждой группы отводилось полторы свечи. За это время надо было не просто дойти до бани, но и вернуться обратно, после чего отгундеть одну из вечерних молитв, тем самым отчитавшись перед матушкой-настоятельницей. Быстрое ополаскивание (сложно было назвать это шевеление — мытьем), позволяло подругам выиграть две трети, а то и целую свечу. То был бесценный ресурс — краткий миг свободы, который можно было провести без надзора воспитателей и старших товарищей. Для Наиши же, это было время любви.              Со своим женихом, хорошеньким черноглазым лучником, она еженощно встречалась в одном и том же условленном месте: в зарослях около земляничного пруда. Покосившаяся альтанка, увитая жирным, своевольным плющом, даже при свете дня скрывала тех, кто искал уединения и убежища. Отсутствие задней стены позволяло романтикам и любовникам приходить и уходить, не проявляя своего присутствия.              Таинство ночи, к прискорбию любящих сердец, было обоюдным — те, кто прятались в беседке, видели приходящих гостей так же хорошо, как и они их. А потому юношеская страсть, хрупкая, как яичная скорлупа, нуждалась в защите и покровительстве — так же сильно, как и брак, требующий родительского благословения.              Подобная высокопарная по звучанию и унизительная по содержанию роль была отведена самой преданной соратнице, то есть, Майев. Слишком взрослая для детей, слишком маленькая для отроков, она болталась в странном промежуточном пространстве, где существование любви, как предмета, уже было определено, но до сих пор не реализовано на практике.              При всей своей вежливой, сугубо приятельской, симпатии к избраннику Наиши, в отношении всех остальных юношей, Майев все же занимала строгую, если не сказать категоричную позицию. Не имея возможности найти себе достойного, или хотя бы не очень глупого, друга, она предпочитала держаться за свой статус «нетели» как за откровение, ниспосланное вместе с божественным прикосновением.              Да и из чего ей было выбирать? Возмужавший, но все ещё безусый Джерод был окружен стадом нечесаных баранов — в воинском училище, которое «женишок» Наиши вот-вот грозился закончить, книжным наукам уделяли совсем немного внимания. Настоящему воину, то есть, выходцу из простой крестьянской семьи, владение мечом было куда важнее поэтического таланта.              Среди друидов, которым прислуживала матушка Майев, в основном были лишь «одаренные» юнцы. Развитие тела опережало нарастание ума, а потому немногочисленной жиденькой крови хватало лишь для того, чтобы поддерживать только одну «голову» на ветру. И, к сожалению, подобная болезнь поражала не только «лесных братьев»: избирательная, словно чумка, она проникала в тела самых различных молодых людей.              Пунцовое лицо горемычного романтика, скрытое в полутьме зарослей, казалось практически черным. Тоненькие, как у девочки, брови торчали наискосок, словно кошачьи вибриссы, черные глаза осматривали Наишу жадно, если не сказать голодно. В крепко сжатом кулаке отчаянно трясся маленький букетик — к своей чести, возлюбленный никогда не приходил с пустыми руками. Даже больше того: он вынужден был платить дань.              — Пошамать принёс? — удивительно, но неизмеримо далекая от «мужского мира» Майев очень хорошо знала «шифр», каковым изъяснялись будущие солдаты. Это была единственная привилегия, которая досталась ей с родственным, а не приобретенным сестринством, — А понюшку? Без понюшки в следующий раз я вас пасти не буду.              Для того, чтобы вернуть окрыленного юношу на землю, Майев пришлось загородить нежный стан Наиши своей тщедушной фигурой. Мягкие пальчики, ещё помнящие тепло бани, ущипнули вымогательницу за ухо, но она даже не пошевелилась. Её слово было тверже камня и тяжелее древесного корня. Вечная любовь, может быть, и не имела цены, а вот бесцельно потраченное время стоило достаточно дорого.              Лучник нехотя полез в поясную сумку, после чего извлек оттуда маленький кулёк. В этот раз он принёс с собой слегка помятый, но все же, вполне свежий, сладкий пирог. Малютку-самокрутку вытащил из-за уха, но с ней расставаться не спешил. Губы юноши дрожали от волнения и обиды, но достойного аргумента, который смог бы убедить Майев отказаться от «заслуженной добычи», у него не было.              Стоило только трофею перекочевать из одних рук в другие, как влюбленные тут же сорвались с места и едва ли не прыгнули в сень беседки, растворившись в омуте, словно в болотной тине. Майев даже не успела заткнуть уши, а потому скривилась, точно от приступа тошноты, едва заслышав странные, причмокивающие звуки. Телесная составляющая любви, пока ещё, казалась ей омерзительной.              — О-о-о-о дорогой, ты заслюнявил мне весь передничек, — не найдя более достойного соперника, Песнь Теней сорвалась на кусок пирога и начала воинственно потрясать им в воздухе. Непрошенное соглядатайство совершенно отбило аппетит, но живот, разбуженный сладким ароматом вишни, а может быть, даже сливы, ныл и гудел, словно кашалот, — Извини, любовь моя: я потерся о твою коленку и обмочил штанишки.              Последнюю фразу, а точнее, основу для оной, Майев подслушала, вертясь среди аколиток, но, признаться, так и не поняла до конца, что она означает на самом деле.               Спрятав маленькую самокрутку в потайной карман, а кусок пирога – подмышку, Майев обеими руками схватилась за края туники и приподняла её достаточно высоко, чтобы рассмотреть свои колени. Ничего нового, там, к сожалению, не обнаружилось: все те же грубо усеченные шарниры, запятнанные чернилами синяков и порезов. Неказистые, некрасивые, но убийственно действенные — каждый ребенок знал, что сила пинка прямо пропорциональна остроте колена.              Альтанка, тем временем, совсем затихла. Плющ, припорошенный лунным светом, едва заметно шевелился, танцуя под звуки ему одному слышимой мелодии. Куда различимее было негромкое всхлипывание пруда, водная гладь, покачиваемая ветром, двигалась туда-сюда, перекатывая молодой месяц по своему сине-черному полотну. Издав трагический вздох, Майев побрела к камням, разбросанным возле узкого побережья — своему излюбленному убежищу. Здесь, ночь от ночи она строжила Наишу, пока та познавала самую запретную из наук.              Гранитное ложе, отполированное сотней спин, блестело под слабым светом луны, словно бронзовое зеркало. Ранние сумерки выпили из него все тепло, а потому Майев не испытывала особенного комфорта. Легкое раздражение знобило изнутри, как простуда — никогда больше она не согласиться поиграть в стража, не променяет больше уютную теплую баню на это холодное, безрадостное бдение.              Тем более что в следующий раз предстояло блистать. Запустив руку в карман, Майев ласково огладила маленькую цигарку — то был её пропуск во взрослый мир. Ей жутко хотелось отмотать время вперёд и назавтра снова оказаться в тесном, окуренном предбаннике. Как всегда, на нее бы никто не обращал внимания, но потом…              — Огоньку дай, — эту фразу Майев отрепетировала сотни, если не тысячи раз. В своих мечтах она представляла, как наклоняется к маленькой подпаленной палочке, крепко затягивается, а потом, не выказав никакого смущения, выдыхает дым, обязательно тремя кольцами подряд. По сценарию, аколитки должны были ахнуть и расступиться, освободив героине вечера самое почетное место, расположенное подле окна, — Ой да ладно, девчонки, да ладно вам…              Сладостное волнение объяло юную стражницу подобно горячему одеялу. Забыв и про Наишу и про холод, неизбежно подкрадывающийся от воды, Майев цедила воображаемую самокрутку, положив руку под голову на манер подушки. Сквозь тучи постепенно проглядывали робкие звезды, подмигивая друг другу, они собирались в созвездия: вот была медведица, большая и малая, вот рог Малорна, вот копье Элуны…              Веки медленно сомкнулись — Майев погрузилась в легкую, фантазийную дремоту. Память уносила её в прошлое, в темный лес, где под кронами не было видно ни зги, но звезды все равно сияли, находя свое отражение в узорах плаща, искрах магического света, блеске серебряной фибулы. Течение времени омыло неприятные детали, унеся их с собой словно остатки весеннего снега — теперь, под сенью лесного храма она была наедине с прекрасным принцем, заметно похорошевшем и возмужавшем.              Во многом это происходило из-за того, что образ воображаемый неизменно смешивался с реальной картиной: с той ночи Майев видела Иллидана — именно так звали аристократа-проходимца, не раз и не два: тот, словно герой детских грёз неизменно с недавних пор стал повляться под окнами девичьих келий. Редко пешком, чаще верхом, видимо на матушкином саблезубе.              В отличие от своего брата, более скромного и застенчивого Малфуриона, Иллидан любил покрасоваться собой, а потому, всегда сопровождал свое появление неким спектаклем. Пришпорив большую кошку, он делал два или три круга по небольшой поляне, после чего, как будто бы передумав, уходил в сторону сада и уже там, спешившись, дожидался свою спутницу.              После небольшого антракта следовал второй акт — Иллидан наклонялся (если на улице был подходящий сезон) и срывал маленький цветочек или травинку, после чего, словно преисполнившись некоего, необъяснимого трагизма, медленно распрямлялся. Три, четко отсчитанных шага назад и вот неизбежный романтик упирается спиной в перголу: его единственную опору в этой лавине чувств. Игра света и тени, то закрывала, то подсвечивала тонкий гордый профиль — объект бесконечного любования сестер Элуны.              В часы его прихода девицы облепляли окна и балконы стаей голодных чаек. Смущенные, если не пресмыкающиеся, они тихо, практически завороженно, следили за одним и тем же представлением, так, словно видели его впервые. Каждая, безусловно, мечтала о том, что именно этим вечером вдруг произойдет чудо и прекрасный юноша вдруг обратит свой янтарный взор на новую, более достойную избранницу. Но, увы, всякий раз по молочно-белой лестнице навстречу Иллидану выходила Тиранда.              Разумеется, она делала это совсем не так, как девочки представляли в своих мечтах. Шелест ветра шла чуть ссутулившись, склонив голову вниз. Подмышкой она сжимала какой-нибудь толстый пыльный томик, денно и нощно служивший ей щитом перед ревностными нападками. Раз в неделю, а то и реже, Иллидан всегда привозил ей новую книгу, забирая предыдущую на обмен — в этом, якобы и заключалась суть их «свидания», каковое «свиданием» на самом деле и не было. По словам Тиранды, конечно же.              О своем «друге», как и о любом другом предмете, юная жрица говорила крайне неохотно. Прекрасная лицом, стройная телом, нежная голосом, она всегда держалась от других послушниц особняком. В перерывах между занятиями она, как правило, сидела в углу, загородившись от мира своей скучной книжонкой. Литературные предпочтения Тиранды у широкой общественности вызывали вопросы — никто из девочек не мог поверить в то, что философские или исторические трактаты можно читать с таким упоением. Или, по крайней мере, убедительно делать вид.              Майев, особенно охочая до печатного слова, часто пыталась взять эту крепость штурмом. Фигура старшей жрицы, в качестве кандидатки на долгую и крепкую дружбу, её не особенно интересовала, куда важнее были её незаурядные возможности, направленные на приобретение книг из тайной, судя по всему, драконьей библиотеки. Песнь Теней, перерывшая вдоль и поперек их скучный, юношеский архив, испытывала жажду познания, а потому мечтала прикоснуться к настоящей, то есть взрослой литературе.              — Аборигенные мотивы в архитектуре храмовых комплексов, это, по-твоему, недостаточно взрослое чтиво? — сердилась Тиранда, когда Майев в очередной раз пыталась «присесть ей на уши», — Так и скажи, что мозгами доросла лишь до крамольных анекдотов.              Невероятным образом великий ум сочетался с детской, практически близорукой проницательностью: по мнению Майев, это был один из самых ярких признаков аристократической болезни. Дети из благородных семей росли словно цветы, опущенные в воду — пуская корни, они никак не могли закрепиться в земле, поскольку не знали какого это – бороться за жизнь, вытягивая из бедной почвы немногочисленные капли влаги.              Во многом из-за этого Песнь Теней и не принимала участия в публичных любованиях: ей было противно смотреть на то, как приятный глазу, а может даже сердцу, образ сталкивается с непритязательной реальностью. Иллидана влекло к Тиранде не потому, что она была умна или красива, напротив, он жаждал её низменности и глупости, некоторой трепещущей набожности, рядом с которой было так приятно чувствовать себя грязным, пропащим.              Шелест Ветра с радостью принимала таковую роль. Чуждая женскому коллективу, она находила упоение в компании друзей детства — как только предоставлялась возможность, она неизменно сбегала с братьями Бури и под их чарующим вниманием, раскрывала свою бурную, страстную, но вместе с тем, чувственную натуру. Только слепой мог не заметить того, как по мере приближения к Иллидану распрямлялись её плечи, а уши начинали краснеть от возбуждения. Власть Тиранды над юными умами была неоспорима, как и господство королевы над землями калдорай.              Влияние Майев было совсем иным.       Может быть ей не суждено было владеть сердцем Иллидана, но она уж точно владела его душой, той самой черной и низменной частью, каковая сподвигла его на страшное, плотское преступление против девичьей чести. Хрупкая договоренность зиждилась на одной только договоренности, обещании молчать, не раскрывая тайны друг друга.              За все эти годы, Ярость Бури подарил своей невольной подельнице лишь один взгляд, когда они случайно столкнулись плечами во время храмовой службы. Янтарные костры его бездонных очей на миг вспыхнули — Иллидан сощурился, точно пытаясь унять это пламя; пухлые губы на мгновение приняли стыдливый изгиб, после чего юноша, не здороваясь и не прощаясь, отвернулся и нырнул в толпу, унося с собой их общий секрет. Но и этой краткой встречи было достаточно, чтобы Майев поняла самое главное: он боится.              Причем боится будто бы не самого происшествия, как ни крути, все равно прошли годы, воспоминания стерлись, словно буквы на ученической табличке. Он страшился самой Майев, её неудержимого пыла, возможности вступить в схватку на равных и отстоять право на собственную честь и достоинство. Аристократичная и возвышенная Тиранда диктовала условия мягким голосом, стращала божественным законом, опиралась на общественную мораль. Низшее же общество, заключенное в тощее девичье тело, брало своё не спрашивая, порой даже с помощью кулаков. Отнятая не сколько хитростью, сколько изворотливой силой, фибула, была символом нерушимой клятвы, каковую можно было нарушить лишь под страхом смерти.              Обещание, данное Наише, конечно, было менее серьезным по своей сути, но, оно все же требовало внимание — спящий на посту часовой едва не пропустил приближение караула.       Со стороны леса раздались тяжелые, злые шаги. Словно ужаленная, Майев подскочила на своем каменном ложе и начала слепо вглядываться в темноту. До окончания условного срока, по ощущениям, оставалось не более четвертинки свечи — было бы невероятно обидно опростоволоситься в самом конце, не доведя дела (она точно не знала и не хотела знать, какого) до конца. Поэтому юная стражница, содрогаясь всем телом, пошла навстречу неизведанному. И тут же чуть не получила в ухо.              — Что? Ты? Тут? Делаешь? — нападавшая действовала так быстро, что Майев сразу даже и не поняла, что произошло. Едва упав на землю, она тут же взмыла вверх, словно на крыльях лишь для того, чтобы нос к носу столкнуться с Тирандой, — Ты следишь за мной, маленькая дрянь?              Прекрасное лицо юной жрицы было искажено от горя и ярости. Опухшие глаза превратились в узкие щелки, а нос раздулся, как от укуса пчелы. Высокий лоб, всегда гладкий как простыня, теперь напоминал собой гармошку — множество морщин как будто бы уменьшили его в два раза. Свой неизменный щит, гигантских размеров книгу, Тиранда по обыкновению держала подмышкой, следовательно, орудовала левой, не доминантной рукой. Эта случайность и спасла Майев от подлого удара, позволив ей увернуться от летящего кулака.              — Кто тебя послал? Кто? Отвечай? — жрица кричала так громко и так злобно, что лицо Майев в миг покрылось сладко пахнущей слюной. Рыча от омерзения, она трепетала в коварном захвате: ярость придала Тиранде немыслимую силу. Не отпуская книгу, она держала «шпионку» за ворот туники, не позволяя отойти даже на шаг, — Что ты здесь делаешь? Сопля!              — Наиша! — теперь и Майев перешла на крик.              — Так ты не одна, — голос Тиранды напротив, упал до шепота. Бросив книгу на землю, она положила руку на горло Майев, сжала легко, но вместе с тем болезненно. Узкие глаза, потерявшие свой ясный свет, вновь загорелись, но совсем иначе. Отчаянье вело жрицу прямо в объятия делирия, — У тебя есть подельница…              — Наиша! Госпожа… жрица изволит… справиться… о твоем животе…              Хватка несколько ослабла. Тиранда непонимающе взглянула на Майев, после перевела взгляд на трясущиеся кусты, окружавшие альтанку. Умница Наиша отыгрывала свою роль безупречно, ровно так, как и предполагалось сделать в случае опасности.              — Мы с Мавочкой с бани шли, а у меня… прихватило, — тоненький голос пролетел над сумеречной поляной как звук колокольчика, — Сильно крутит, вот мы и задержались…              — Как корова др… — остаток фразы Маейв договорила, не разжимая губ. Тиранду, подобное дурачество, ничуть не развеселило. Залповая канонада, вылетевшая из кустов (то был друг Наиши, решивший присоединиться к игре), так же оставила её равнодушной. Безумие исчезло из глаз так же быстро, как и появилось. Гордые плечи опали, голова опустилась вниз. Униженная ещё и своей безрассудной выходкой, жрица отпустила тунику «жертвы», после чего наклонилась за книгой.              — Извиняюсь за это недоразумение, — высокопарно, но неискренне холодно, отчеканила она. На Майев, а уж тем более на заросли, она старалась не смотреть, — Давайте мы все постараемся забыть об этом происшествии. И о том, что видели друг друга.              — Как пожелаете, ваше жречейшество, — кисло отозвалась не стражница и не шпионка, вытирая лицо тыльной стороной ладони, — Доброй ночи, ваше высокопреосвященство. Здоровья вам и вашему животику.              Тиранда промолчала и не попрощавшись, медленно, едва волоча ноги, побрела в сторону келий. Хотелось верить, что именно стыд перед младшей сестрой так сильно давит на её согбенную спину, но Майев была уверена, что дело было совсем не в этом. Страх, разгорячивший кровь до состояния кипятка, постепенно перетекал в охотничий азарт. Влекомая ужасающим любопытством, Песнь Теней хотела броситься в сторону леса, чтобы осмотреть «приют» юной жрицы. Но бесконечная любовь к Наише, помноженная на дружеский долг, была куда сильнее.              — Госпожа, долго вы ещё портить священные леса будете?              — Ещё чуть-чуть, — игриво отозвалась альтанка. Кусты вновь затрепетали, но теперь повинуясь совсем другой игре. Майев затошнило ещё сильнее. Подойдя к пруду, она опустилась вниз, на корточки, после чего умылась холодной водой, смывая с лица и рук следы недавнего конфликта. Хорошо, что ещё не дошло до крови, тогда им обеим уже было бы сложно выкрутиться. Хотя, может быть, тогда Тиранда и получила бы по заслугам.              Жаловаться на неё смысла не было, все равно никто не поверил бы, что такая тихая и скромная девушка вдруг напала на младшую послушницу, да ещё и оплевала в порыве ярости. Одна только Наиша, ставшая невольной свидетельницей потасовки, могла разделить горечь и неприязнь Майев.              Среди камней нашелся и утерянный пирог. Шмыгая носом, юная стражница любви, развернула сверток и жадно впилась в сдобное тесто зубами. Еда была тем немногим, что гарантированно могло принести ей успокоение — растущий организм неотступно требовал все больше и больше топлива, но сжигал его впустую. Сколько бы Майев не заталкивала в себя, все равно оставалась тощей, как рахитный котенок.              Продолжая жевать, она приблизилась к калитке, отделявшей маленький парк от жилого района. Только отсюда можно было разглядеть самый главный ориентир — круглое окошко бани, за которым едва заметно сияла свеча, определяющая время, положенное для мытья. Но сколько оставалось до окончания срока, Майев увидеть не успела. Все её внимание занимала черная фигура, незаметно отделившееся от стены дома, стоящего напротив.              — Так ты ещё и шпионка? — насмешливо спросила она, стремительно сокращая расстояния между собой и Майев, — Нравится подглядывать за сестрами?              Приторно-сладкий голос был ей незнаком, но вот лицо она узнала сразу. Иллидан сколько угодно мог скрывать своё благородное происхождение за пыльной темной одеждой, но глаза, даже скрытые нависшим капюшоном, все равно выдавали его с головой. Желтые как у кошки, они взирали на Майев уже без страха, но с торжеством. Без сомнения, он видел всё, от начала и до конца, в том числе и эту глупую, наивную потасовку.              — А сам-то чем занят? — на его беду, Песнь Теней играла в эту игру куда чаще, а потому парировала удары словно заправский фехтовальщик, — Я тебя давно уже приметила: стоишь тут, подглядываешь за баней, не выпуская руку из штанов.              До сего момента, она, конечно же не видела Иллидана, но говорила об этом так уверенно и так грубо, что юноша сперва даже опешил. Линия нападения, простроенная заранее, сыпалась на глазах. Обозначив своё присутствие, он только подчеркнул статус охотника — былая слава отнюдь не оставляла пространства для интерпретации. Общественный суд был тверд в своем решении.              — Тогда почему Тиранда на тебя накинулась?              Может быть, Майев и показалось, но в этот момент она уловила в голосе соглядатая нечто, похожее на сожаление. Издевательски поджатые губы вдруг расслабились, она на мгновение дала слабину, но тут же собралась обратно, вспомнив ощущение плевка на своем лице. Извращенец всегда остается таковым: теперь он хотел послушать о её унижениях, чтобы потом передать своей возлюбленной в качестве ещё одного трофея.              — Не знаю. Я Наишу сторожу. Тебе тоже показать, чем она там занята? — странная симпатия к прекрасному юноше отступила, теперь юная послушница не видела ничего, кроме мишени, на которую наконец-то можно было выместить все свои переживания, выпавшие на этот вечер, — У вас какой-то нездоровый интерес к тому, что делают маленькие девочки.              — Маленькие девочки не жмутся по кустам в компании юношей постарше, — проявил недюжинную осведомленность Иллидан. Заметив смущение собеседницы, он широко улыбнулся, показав ровные желтоватые зубы, — И уж точно не дают себя…              — Прекрати!       Руки Майев затряслись от едва сдерживаемой ярости. Будь Иллидан обычным эльфом, она наверняка ударила бы его, может быть даже зарядила острым коленом промеж ног. Но здесь, как и в случае с Тирандой, она была абсолютно бессильна. Справедливость, продиктованная негласным калдорайским соглашением, была отнюдь не на её стороне. Поэтому зазнавшийся аристократишка мог издеваться как над стражницей, так и над её подопечной, высмеивая крамольную составляющую их сделки.              — Я не выдам тебя, если ты мне поможешь, — так Майев узнала, как звучит его голос в момент мольбы. Звучный, рокочущий тенор, сломавшийся практически до конца, теперь стлался медленно, нежно, словно река, вытканная из самого мягкого льна, — Просто скажи мне: с кем встречалась Тиранда?              — Я… не знаю, с кем она могла быть, — растерявшись, Песнь Теней низко опустила голову. Страшно было признать, но эта интонация вызвала в ней странные, но очень интенсивные чувства. Кровь резко хлынула к ушам, отчего они сразу же стали ярко-малиновыми. Умом не желая делиться какой-либо информацией, она, все же, говорила всё, что есть у нее на уме, — Я дремала, когда она подошла, а потому даже не видела… Ну… Кто и с кем…              — Плохо, очень плохо, — Иллидан как будто бы понимал, какую именно власть он приобретает с каждым словом. Задумавшись, он покачал головой из стороны в сторону, подражая строгому наставнику, который выбирает наиболее подходящее наказание, — А можешь узнать?              — Чтобы она ещё раз меня поколотила? Только уже по-настоящему? — воспоминания о пережитом унижении позволили Майев освободиться от чар. Осклабившись, она посмотрела на своего мучителя исподлобья, одновременно подмечая как грубость, так и тонкость его лица, — Зачем мне вообще это делать?              — Чтобы помочь своей подружке, разумеется, — улыбка исчезла с холеного лица, а в глазах вдруг засиял странный огонь. Казалось, что Тиранда, проходя свой путь скорби, вдруг обронила безумие, а Иллидан, таящийся в тени, вдруг подобрал его, присвоив эту страшную черную силу, — Если ты не поможешь мне, то всё ваше сестринство узнает, что она тискается по кустам с каким-то простолюдином. А ты наблюдаешь за всем этим, с «рукой в штанах».              Низкий, животный рык вырвался из глотки Майев словно ураган. Самая изощренная, самая неожиданная пытка причиняла ей страшную боль. Иллидан в один миг сумел перевернуть игру, воспользовавшись своим нечестным преимуществом. Как и в случае с Тирандой, правда обязательно была бы на его стороне. Он не предлагал сотрудничество, а напротив, ставил ультиматум, выкручивая руки до искр в глазах.              — Дрянь!              — Будь осторожна в том, что ты говоришь вслух. Везде есть уши.              — Да мне плевать! Я вернусь в кельи и расскажу всем твой маленький грязный секрет, — аристократу следовало понять, что он напал совсем не на ту жертву. Майев не соглашалась на ничью, только на совместное поражение, — Вот они удивятся, узнав о твоей страсти к девичьему…              — Стой, — в глазах Иллидана вновь мелькнуло нечто похожее на страх. Именно этот блеск Песнь Теней сумела рассмотреть в тот день, когда он случайно толкнул её плечом, — Хорошо, я не буду говорить. Помоги мне и я найду способ расквитаться с Тирандой. Она не должна была так обращаться с тобой.              — Так я тебе и поверила, — Майев хрипела и тяжело дышала, содрогаясь всем телом. Никогда прежде она не испытывала такой ярости и вместе с тем, такого страшного ужаса. Она не боялась сплетен, но страшилась предательства. Дав клятву Наише она пообещала хранить её тайну под семью печатями, но теряла их одну за другой перед лицом ненасытного чудовища, — Прямо-таки поквитаться… Ты же ей… под юбку дуешь… Мы всё знаем…              — Судя по всему, не я один, — теперь в голосе неудавшегося шантажиста звучала плохо скрываемая тоска. Может быть, он и не хотел говорить этого вслух, но вылетевшее слово нельзя было вернуть назад. Настоящее сотрудничество, подобно ребенку, рождалось от союза, заключенного в наготе, если не телесной, то духовной, — Вот это я и хочу узнать, понимаешь? Мы оба сможем её наказать. Если она того заслуживает, разумеется. Согласна?              Майев долго и пристально смотрела на протянутую руку, но потом, будто осмелившись, наконец-то сжала её в крепком рукопожатии. Легкое промедление как будто подтолкнуло Иллидана к краю — освободившись от второй перчатки он накрыл сухую ладонь заговорщицы своей, превратив символический жест в нечто более глубокое. Неожиданно ласковое прикосновение заключало в себе странную просьбу о прощении, словно он хотел объяснить, что изначально вспылил лишь из-за того, что сам находился в глубоком душевном раздрае.              Большие миндалевидные глаза огладили ладонь юной стражницы, а следом и её лицо. Но чудесное мгновение закончилось, едва начавшись — в темноте парка тихонечко заголосила испуганная Наиша. Майев отвернулась, пряча смущение.              — Иди сюда, птичка певчая. Мы с тобой страшно опоздали, — позвала она подругу, с трудом скрывая дребезжание голоса, — Но на наше счастье, нашелся удивительный молодой человек, который пообещал сопроводить двух… несчастных до дому.              Спросить Иллидана о том, готов ли он сослужить такую роль, Майев даже не думала. Если он и хотел извиниться, то должен был доказать это не словами, но делом.