Глава 21. Три дня тишины

Через день Зик сообщил об этом за завтраком. Без вступлений. Без попыток смягчить. Просто поставил чашку на стол, посмотрел на Аю и сказал: — Итадори сейчас с Годжо. Ая держала палочки в руке. На секунду движение остановилось. Только на одну. Потом она спокойно продолжила есть, будто Зик сообщил ей не о человеке, за которого она несколько дней сходила с ума от тревоги, а о погоде. — Ну и хорошо. Зик нахмурился. Он ждал другой реакции. Резкой. Человеческой. Ая могла сорваться, начать задавать вопросы, требовать подробности, просить связаться с Годжо. Но она просто сказала: «ну и хорошо». И продолжила завтракать. — Всё хорошо? — спросил он осторожно. Ая подняла на него взгляд. В её лице не было злости. Не было раздражения. Не было даже усталости, которая ещё вчера будто держала её на поверхности. Только ровное спокойствие. Слишком ровное. — Да. Зик медленно отложил чашку. — Ты не выглядишь так, будто всё хорошо. — Зик, — сказала Ая тихо. — Я сегодня буду медитировать. Меня не беспокоить. — Медитировать? — Да. — Ая, у тебя всё ещё плохо с основами. Ты научилась прятать энергию, но это не значит, что ты можешь лезть глубже без контроля. Она посмотрела на него уже внимательнее. Холодно. — Я не хочу повторяться. Зик замолчал. — Меня не трогать, — добавила она. — Никому. Ни тебе. Ни твоим людям. Ни случайным магам. Никому. Зик несколько секунд смотрел на неё. Человек не должен так меняться за одну ночь. Вчера она ещё была живой. Нервной. С сарказмом, с болью, с этой её привычкой держать всё в руках, даже когда руки дрожат. А сегодня перед ним сидела женщина, которая будто вырезала из себя всё лишнее. И это «лишнее» почему-то было всем человеческим. — Хорошо, — сказал Зик наконец. — Можешь занять тренировочный полигон. Я предупрежу, чтобы никто не входил. Ая кивнула. — При входе поставь барьер, — добавил он. — И не снимай, пока не закончишь. — Поставлю. Она встала. Зик проводил её взглядом. Ая шла спокойно. Слишком спокойно. Спина ровная, шаг тихий, лицо неподвижное. Никакой привычной резкости. Никаких комментариев. Даже цепочки на её одежде звучали тише обычного, будто и они боялись нарушить эту странную тишину вокруг неё. Зик остался за столом. И впервые за всё время подумал, что, возможно, Годжо был прав бояться не её силы. А того, что случится, если Ая перестанет быть собой.

***

Тренировочный полигон встретил её пустотой. Большое закрытое пространство, усиленные стены, следы прежних техник на полу, старые барьерные печати по периметру. Место, созданное для того, чтобы выдерживать чужую ярость. Ая вошла внутрь. Закрыла дверь. Поставила барьер. Сначала внешний. Потом внутренний. Потом ещё один — тонкий, почти невидимый, больше похожий не на защиту, а на запрет. Мир снаружи стал глухим. Ая осталась одна. Она прошла в центр полигона и остановилась. Некоторое время просто стояла. Смотрела на свои руки. На пальцы, на тонкие следы ран, на кожу, под которой жила чужая память. Потом тихо сказала: — Что со мной происходит? Голос прозвучал пусто. И это её напугало сильнее, чем любые крики. Она опустилась на пол. Села ровно, скрестив ноги, положила ладони на колени. Вчера ночью всё повторилось. Снова чужие воспоминания. Снова кровь. Снова голоса. Снова образы Годжо, которые пробивались туда, куда она не хотела никого пускать. Ая закрыла глаза. — Мне нужно вырезать всё эмоциональное, — прошептала она. — Иначе я всех погублю.. Ая медленно вдохнула. — Хватит. Проклятая энергия поднялась внутри не взрывом. Не вспышкой. Кольцами. Сначала одно. Потом второе. Потом десятки тонких потоков закружились вокруг неё, как орбиты вокруг солнца. Тёмные, плотные, почти красивые. Они не рвались наружу. Не разрушали пространство. Они двигались строго, математически точно. Ая открыла глаза. Серые радужки стали темнее. — Предки, — сказала она. — Мне нужна помощь. Кольца энергии дрогнули. — Я взываю к вам через нашу кровь. Покажите мне путь. Покажите ваши страдания. Поделитесь вашей радостью. Покажите не только смерть. Покажите, как вы жили. Потоки вокруг неё зазвенели. А потом мир рухнул. Тысячи лиц. Дети, бегущие по храмовому двору. Женщины, рисующие печати кровью. Мужчины, стоящие перед барьером, зная, что он не выдержит. Праздники. Свадьбы. Похороны. Первый урок девочки, которая не могла удержать энергию. Смех у реки. Горящие дома. Чьи-то руки, передающие ребёнка через тайный проход. Голос старой женщины: «Не служите тем, кто называет вас основой мира. Основа — это то, что всегда ломают первым». Потом другой голос: «Тенген взял кровь не как дар. Он сделал из неё замок». Потом третий: «Если одна из нас проснётся поздно, она должна вспомнить всё. Даже то, что лучше забыть». Ая стиснула зубы. Память не входила в неё мягко. Она врезалась. Каждая жизнь — как удар. Каждая смерть — как новая рана. Но Ая не отступила. Она сидела в центре полигона, окружённая кольцами энергии, и позволяла мёртвым говорить.

***

В это время Годжо Сатору сидел в кабинете магического колледжа и разбирал очередную гору документов по делу Итадори. На столе лежали отчёты, решения совета, протоколы временного допуска, бумаги о восстановлении статуса, отдельная пачка медицинских заключений и ещё одна — с пометкой «необходимо срочно». Годжо смотрел на всё это с выражением человека, который мог уничтожить особое проклятие одним движением, но проигрывал канцелярии. Дверь открылась. — Годжо-сэнсэй? — Входи, Юджи. Итадори заглянул в кабинет, держа в руках пакет. Годжо поймал себя на том, что каждый раз смотрит на него на секунду дольше, чем надо. Проверяет. Дышит ли. Двигается ли. Смеётся ли так же. Юджи поставил пакет на стол. — Это вам. Годжо заглянул внутрь. Пирожные. Его любимые. — Ого. Подкуп должностного лица? Итадори смутился. — Нет! Просто… из-за меня у вас много работы. Годжо улыбнулся. — Да уж. Спасибо тебе за честность. Юджи сел напротив. Некоторое время молчал. Потом сказал тише: — Сукуна ничего странного не говорил? Годжо поднял взгляд. — А должен был? — Не знаю. Обычно он говорит только о том, кого хочет убить. И как именно разрушит мир. — Стабильный мужчина, — заметил Годжо. — И кого он хочет убить? Итадори почесал затылок. — Вас. Совет. Иногда просто всех подряд. — Не удивительно. Юджи помолчал. — Ещё он иногда вспоминает Аю-сан. Улыбка Годжо стала тоньше. — Вот как. — Он что-то бормочет. Не всегда могу разобрать. Но тогда… когда Ая-сан была во мне… Годжо усмехнулся. — Юджи, ты понимаешь, как это звучит? Итадори покраснел. — Сэнсэй! Я не в этом смысле! — Конечно-конечно. — Я серьёзно. Когда она попала туда, внутрь… Сукуна с ней говорил. Долго. Я не всё помню, но в конце он сказал кое-что странное. Годжо перестал улыбаться окончательно. — Что именно? Юджи опустил глаза. — Он сказал: «Она единственная, кто может меня понять. Единственная, кто может наследовать мой путь». В кабинете стало тихо. Годжо медленно откинулся на спинку кресла. — Наследовать его путь, значит. — Меня это беспокоит, — честно сказал Юджи. — Я спрашивал его, что это значит. Он не отвечает. Только смеётся. Годжо некоторое время смотрел на пакет с пирожными, будто там мог быть ответ. Потом сказал легко: — Кто знает. Это же Сукуна. Но голос у него был не лёгкий. Юджи почувствовал это. — Сэнсэй… — Всё нормально, — перебил Годжо. — Не забивай голову. Лучше тренируйся и не умирай. Второй раз подряд — это уже дурной тон. Итадори слабо улыбнулся. — Постараюсь. Когда он ушёл, Годжо ещё долго сидел неподвижно. Потом взял один документ. Подписал. Второй. Третий. Через час вся гора была разобрана. Он отправил последние файлы в департамент, закрыл ноутбук и посмотрел в окно. Ая не писала. И это почему-то беспокоило сильнее, чем Сукуна.

***

Прошло три дня. Зик стоял перед входом на тренировочный полигон и впервые за долгое время чувствовал себя идиотом. Он ничего не ощущал. Вообще ничего. Ни всплесков проклятой энергии. Ни разрушения барьера. Ни криков. Ни движения. Полигон был закрыт трое суток. И всё это время Ая не выходила. Сначала Зик убеждал себя, что это нормально. Потом — что это опасно, но контролируемо. Потом — что если с ней что-то случилось, Годжо Сатору действительно его убьёт. Зик положил ладонь на барьер. — Ая. Ответа не было. Он повысил голос: — Ая, ты там уже три дня. Я вхожу. Барьер исчез мгновенно. Зик замер. Ая стояла в центре полигона. И первое, что он увидел, были волосы. Волосы, отросшие до пола. Тяжёлые, спутанные, будто за эти три дня прошло не три дня, а несколько лет. Второе — энергия. Её не было. Совсем. Ая ощущалась как обычный человек. Ая медленно повернула голову. На лице появилась лёгкая ухмылка. — Три дня? — спросила она. — Странно. Я думала, лет десять прошло. Зик не понял, шутка это или нет. Учитывая волосы, звучало слишком правдоподобно. — Что случилось? — Я тренировалась. Как и сказала. Она пошла к выходу. Бесшумно. Легко. Слишком плавно для человека, который три дня сидел без движения. Зик хотел задать ещё десяток вопросов, но не стал. Он посмотрел ей в глаза — и слова застряли. Там не было безумия. Не было агрессии. Только спокойствие. И в глубине было еще что-то. Что он не смог понять.

***

В комнате Ая первым делом взяла телефон. Сообщений было много. От сотрудников департамента. От Нанами. От Зика, хотя он был рядом. От Юджи — глупый стикер и вопрос, всё ли нормально. От Сёко — короткое: «Не умирай без предупреждения». От Годжо не было ничего. Ая зависла на чате с ним. Пусто. Сердце на секунду сжалось. Она закрыла чат. — Не в этой жизни, — прошептала она. — Не в этой жизни мне быть нормальной девушкой. Потом открыла контакты. Палец остановился на слове: «Папа». Ая смотрела на экран долго. Три дня памяти предков показали ей много смертей. Но почему-то больше всего ей сейчас хотелось услышать голос дома. Она нажала вызов. Ответили почти сразу. — Доча! Привет! На фоне послышался голос мамы: — Это Ая? Дай мне тоже! И что-то внутри Аи болезненно дрогнуло. Такое родное. Такое обычное. Такое невозможное сейчас. — Папа, привет, — сказала она. Голос чуть сорвался. — Мама, привет. Папа сразу стал тише. — Ая, подожди минуту. Она услышала шаги. Звук закрывающейся двери. Потом его голос стал другим. Не весёлым. Собранным. — Доча, слушай меня внимательно. Я не знаю, что именно там происходит. Ты многое не говоришь. Я это понимаю. Но ты должна знать: ты не одна. Ая закрыла глаза. — Я знаю. — Нет. Не знаешь. Ты опять всё тащишь на себе. Как всегда. Она попыталась улыбнуться, но не получилось. — Пап… — Я не позволю повесить на тебя бремя нашего рода. Ая открыла глаза. — Что? Тишина. Слишком короткая, но достаточная. — Папа, что ты знаешь? Он не ответил прямо. — Я знаю, что ты моя дочь. И знаю, что если кто-то решил сделать из тебя инструмент, он сильно ошибся. Ая сжала телефон. — Папа… — Где ты сейчас? — В безопасном месте. — Это не ответ. Ая молчала. Отец тяжело выдохнул. — Я очень переживаю за тебя. И надеюсь, что в скором времени мы увидимся. — Увидимся. — Иначе, — его голос стал ниже, жёстче, — мне придётся приехать самому и разобраться в происходящем. Ая зависла. Она представила отца в Японии. В магическом колледже. Перед Зиком. Перед Годжо. Перед всей этой безумной системой. Нет. Этого ей только не хватало. — Дай мне неделю, — быстро сказала она. — Я приеду. — Неделю? — Да. Неделю. — Хорошо. Он помолчал. — Я люблю тебя, Ая. Береги себя. У неё защипало глаза. — Я тоже тебя люблю, папа. Она отключила вызов. Несколько секунд просто смотрела на экран. Потом очень тихо сказала: — Я сейчас сойду с ума. А через секунду уже выбежала из комнаты.

***

Зик нашёл её раньше, чем она нашла его. Точнее, он почувствовал движение по коридору. Не энергию. Её всё ещё не было. Он почувствовал атмосферу. Ая шла быстро. Почти гнетуще. Не как маг. А как женщина, которой только что позвонил отец. И это почему-то выглядело страшнее. — Зик. Он остановился. — Да? Ая подошла почти вплотную. — Я не знаю как. Не знаю, что для этого нужно. Я помню наш договор. Помню про обучение, про Тенгена, про то, что ты хочешь держать меня здесь до полного контроля. — Ая… — Но через неделю мне нужно вернуться домой. В мою страну. К родным. Зик смотрел на неё. Она была абсолютно серьёзна. — Обстоятельства? — спросил он. Ая вдохнула. — Папа хочет меня видеть. Зик моргнул. Потом ещё раз. Слова прозвучали настолько по-детски на фоне всего, что происходило, что он не выдержал. И рассмеялся. Сначала тихо. Потом громче. Ая смотрела на него без улыбки. — Тебе смешно? Зик попытался остановиться, но не смог сразу. — Прости. Просто… после всех разговоров о древней крови, Тенгене, Сукуне, предках и барьерах ты пришла ко мне с фразой: «Папа хочет меня видеть». — Да, — сказала Ая холодно. — Именно. Зик постепенно перестал смеяться. Потому что понял: для неё это не смешно. Ая сделала шаг ближе. — Ты не понимаешь. Если мой отец приедет сюда сам, у нас будет проблема. — Он обычный человек! Ая посмотрела на него. И молчание стало ответом. Зик медленно выпрямился. — Я сказала: через неделю мне нужно домой. — Ты хочешь пересечь границу, будучи человеком, которого ищут древние структуры, магический совет, возможно Тенген и, судя по всему, Сукуна? — Да. — Это безумие. — Нет, Зик. Безумие — это если мой папа решит сам приехать за мной. Зик смотрел на неё уже совсем иначе. Впервые он подумал, что, возможно, семья Аи — не просто обычные люди, случайно сохранившие древнюю кровь. Возможно, кто-то всё это время действительно знал больше, чем говорил. — Что именно сказал твой отец? Ая отвела взгляд. — Что не позволит повесить на меня бремя нашего рода. Тишина стала тяжёлой. Зик больше не смеялся. — Он сказал «нашего рода»? Она сжала кулаки. — Ая едет домой одна, всего на 4 дня, обещает вернуться. Зик провёл рукой по лицу. Она сделала шаг ближе. Голос оставался спокойным, но в нём появилась та самая жёсткость, из-за которой люди обычно переставали перебивать. — Я еду домой. И еду одна. Зик посмотрел на неё так, будто она только что предложила открыть дверь Сукуне и попросить его подождать в коридоре. — Одна? — Да. — Ты хочешь пересечь границу без сопровождения, когда тебя ищут древние структуры, совет, возможно Тенген, Сукуна и ещё неизвестно кто? — Я хочу на четыре дня вернуться к родным. — Это безумие. — Нет. Безумие — это если мой отец сам приедет сюда. Зик хотел возразить, но Ая подняла руку. — Четыре дня, Зик. Не месяц. Не побег. Не исчезновение. Я вернусь. Обещаю. Он смотрел на неё молча. Ая выдержала его взгляд. — Я не отказываюсь от договора. Не отказываюсь от обучения. Не отказываюсь от всего, что происходит здесь. Но если я сейчас не увижу родителей, я окончательно потеряю связь с нормальной жизнью. Она на секунду замолчала. И добавила уже тише: — А я не хочу становиться только оружием. Не хочу становиться только наследницей крови. Не хочу быть чьим-то барьером, чьей-то ошибкой, чьим-то планом на тысячу лет. Я всё ещё человек. И мне нужно домой. Зик не сразу ответил. Впервые за эти дни в ней снова было что-то живое. Не слабость. Не истерика. Не бегство. — Ты понимаешь, что одна поездка может стать ловушкой? — Да. — Ты понимаешь, что если кто-то узнает маршрут… — Я не идиотка, Зик. — Иногда ты ведёшь себя очень убедительно в обратную сторону. Ая посмотрела на него убийственно. — Я сейчас не в настроении. — Вижу. Он тяжело выдохнул. — Годжо будет против. — Годжо всегда против всего, что не контролирует. — В этот раз он будет прав. — Возможно, — спокойно сказала Ая. — Но это моя семья. Моя страна. Мои четыре дня. И моё обещание вернуться. Зик замолчал. Слова прозвучали просто, но почему-то именно в них было больше силы, чем во всех её вспышках проклятой энергии. — Ты правда вернёшься? — спросил он. Ая посмотрела прямо. — Да. — Почему я должен тебе верить? Она слабо усмехнулась. — Потому что если бы я хотела сбежать, я бы не пришла предупреждать. Зик усмехнулся. — Ты стала неприятно умной. — Четыре дня, — сказала она уже тише. — Я вернусь. Зик смотрел на знак. — А если за эти четыре дня за тобой придут? Впервые за три дня её спокойствие дало трещину, но голос остался твёрдым. — Тогда пусть попробуют. Продолжение следует.