Глава 24. Чужая рубашка

Ая проснулась в темноте. Сначала она не поняла, где находится. Постель пахла не больницей, не антисептиком Деревом. Холодным бельём. Чьим-то дорогим кондиционером для ткани. Она попыталась пошевелиться — и сразу пожалела. Боль прошла по телу волной: рёбра, плечи, руки, ноги, спина. Казалось, её не просто вытащили из Сибуи, а сначала аккуратно разобрали на части, потом собрали обратно, но забыли проверить инструкцию. Ая выдохнула сквозь зубы. — Да уж… — хрипло сказала она в темноту. — Каждый раз оказываюсь на пределе смерти. Очень стабильный график. За окном было чёрное небо. Где-то далеко шумел ночной город, но здесь, в доме Зика, всё было слишком тихо. Ая закрыла глаза. Ей хотелось думать. Нужно было думать. Про Сибую. Про Итадори. Про Мегуми. Про Годжо. Про то, сколько людей успели вытащить, а сколько — нет. Но тело решило за неё. Сознание провалилось обратно в темноту.

***

Когда она открыла глаза снова, в комнате уже было светло. Слабое утреннее солнце пробивалось через плотные шторы. Боль никуда не ушла, но стала глуше. Не такой животной. Не такой острой. Ая осторожно пошевелила пальцами ног. Получилось. Потом пальцами рук. Тоже получилось. — Уже прогресс, — пробормотала она. И тут услышала тихий вздох. Ая медленно повернула голову. В углу комнаты, в кресле, сидел Зик. Точнее — спал. Непривычно неподвижный, с запрокинутой головой, в помятой рубашке, с тёмными кругами под глазами. Даже во сне он выглядел так, будто готов был в любой момент вскочить и кого-нибудь убить. Ая смотрела на него несколько секунд. — Отлично, — едва слышно сказала она. — Личный надзиратель в комплекте. Она попыталась приподняться. Кровать тихо скрипнула. Зик вскочил мгновенно. Не проснулся — именно вскочил. Как человек, который спал только телом, а сознание всё равно держало оборону. — Ая. Она сама вздрогнула от его резкого движения. — Ты что пугаешь меня? Зик не ответил сразу. Его взгляд метнулся к окну, потом к двери, потом обратно к ней. — Кто-то прошёл через мой барьер. Ая замерла. — Что? Зик не успел ответить. Пространство в комнате дрогнуло. Сначала совсем тонко. Как будто воздух сложился в невидимую складку. Потом эта складка разорвалась. И он уже стоял там. Годжо. Всё ещё в той же рваной рубашке. Без повязки. С белыми волосами, растрёпанными после Сибуи. Лицо спокойное, но глаза… Ая никогда не видела его таким. Уставшим до пустоты. Не спавшим. Не отдыхавшим. Не остановившимся ни на секунду. И в этих глазах была только она. Ая испугалась настолько, что попыталась резко сесть. Тело тут же наказало её за глупость: боль ударила в грудь, воздух застрял в горле, перед глазами вспыхнул белый шум. — Ты что… — она схватилась за одеяло, пытаясь удержаться в сознании. — Совсем?.. Ты что меня пугаешь? Зик оказался между ними почти сразу. На его ладони вспыхнули тёмные линии барьерной техники. Годжо даже не посмотрел на него. — Живая, — сказал он тихо. Потом улыбнулся. Но улыбка была странная. Почти сломанная. — Это хорошо. Значит, этот мир ещё поживёт. Ая несколько секунд смотрела на него. Потом хрипло спросила: — Что ты хотел? Годжо сделал шаг ближе. — Конечно же тебя увидеть. Зик холодно произнёс: — Ей нужно отдыхать. Годжо наконец повернул голову. — А тебе нужно отойти. Воздух в комнате стал тяжелее. Ая почувствовала это даже сквозь боль. Слишком много силы. Слишком много мужского идиотизма. Слишком мало здравого смысла. — Оба заткнулись, — сказала она. Голос вышел слабым, но эффект был. На секунду оба действительно замолчали. Зик первым отвёл взгляд. — Ты уладил ситуацию с Итадори? — спросил он у Годжо. — С Мегуми? С учениками? Годжо не ответил сразу. Ая уловила эту паузу. Короткую. Но в ней было достаточно. Она резко посмотрела на него. — Они живы? — Живы. — Все? — Кого смогли вытащить — вытащили. Ая закрыла глаза. Боль внутри стала другой. Уже не физической. — Хорошо. Только после этого она посмотрела на себя. Руки — в бинтах. Ноги — в бинтах. Рёбра перетянуты. На запястьях следы обработки ран. И одежда. Чужая. Мужская. Тёмная футболка. Слишком большая. Не её ткань. Не её запах. Не её вещь. Ая медленно подняла глаза на Зика. — Кто меня переодел? В комнате стало так тихо, будто даже воздух решил не участвовать. Годжо резко посмотрел на неё. Зик застыл. Ая повторила уже ниже: — Кто? Зик открыл рот. Но Годжо сказал первым. Тихо. Очень тихо. — Я убью тебя. Зик медленно повернулся к нему. — А ничего, что я всю ночь спасал ей жизнь? Промывал раны. Зашивал. Останавливал кровотечение. Годжо сделал шаг к нему. — Готовь завещание. Ая резко откинула одеяло. — Он меня спас, Годжо! Боль тут же ударила снова, но злость оказалась сильнее. — Спас! Понял? Не устраивай драму. Годжо смотрел только на неё. — Ничего что даже я тебя без одежды не видел. Ая моргнула. Один раз. Второй. Потом очень тихо сказала: — Ничего. Годжо прищурился. — Что? Она повторила громче: — Ничего. Потом почти сорвалась на крик: — А почему ты вообще должен видеть меня голой?! Зик медленно закрыл глаза. Вид у него был такой, будто он пожалел, что не умер где-нибудь до этого разговора. Годжо открыл рот. Ая ткнула в него пальцем. — Нет. Даже не начинай. — Я ревную, — сказал он. Ая застыла. Зик тоже. Это прозвучало настолько честно, что на секунду стало почти страшно. Потом Ая выдохнула. — Ты невыносим. — Знаю. — Ты не имеешь права. — Тоже знаю. — Тогда почему говоришь? Годжо подошёл ближе к кровати. Уже без угрозы. Без игры. Просто подошёл. — Потому что я двое суток не спал. Потому что Сибуя горела. Потому что я видел, как ты истекаешь кровью. Потому что ты решила отдать приказы, стоя одной ногой в могиле. Потому что я пришёл — а ты в его одежде. Зик холодно сказал: — Осторожнее. Годжо даже не повернулся. — Не лезь. Ая подняла руку. — Всё. Хватит. Она попыталась сесть ровнее, но тело снова предало её. Рёбра скрутило так, будто внутри вонзили крюк. Перед глазами потемнело. — Нет… — прошептала она. — Нет-нет-нет… Годжо мгновенно оказался рядом. — Ая? Она схватилась за грудь, пытаясь почувствовать проклятую энергию. Там была пустота. — Я потратила всё, — сказала она. Голос дрогнул. — На этого ебаную технику — Дайкири… на Сибую… на всех… Я почти всё сожгла. Как теперь быть? Что делать? Годжо смотрел на неё уже иначе. С опасным спокойствием. — Поэтому я забираю тебя с собой. Ая сразу подняла голову. — Нет. — Да. — Я без проклятой энергии с тобой никуда не пойду. — Вот именно поэтому пойдёшь. — Годжо. — Ты сейчас беззащитна настолько, что готова лежать в чужом доме, в чужой одежде, под охраной человека, который видел больше, чем я. Зик резко сделал шаг. — Сатору. Ая тоже хотела что-то сказать. Не успела. Годжо наклонился к ней и закрыл ей рот ладонью. — Не спорь. Ая уставилась на него с убийственным выражением. Он посмотрел прямо ей в глаза. — Я ревную. И в следующий миг мир исчез. Ая даже не успела вдохнуть. Комната Зика растворилась. Стены, окно, кресло, напряжённый взгляд Зика — всё сорвалось в белую вспышку. А потом она оказалась в другой квартире. Холодной. Пустой. Слишком знакомой.Квартира Годжо. Он держал её на руках. Ая молчала несколько секунд. Потом сказала: — Ты предсказуем. Годжо усмехнулся. — Рад, что ты так хорошо меня знаешь. Она огляделась. Странно. Эта бездушная квартира, где почти не было вещей, где всё выглядело так, будто хозяин мог исчезнуть на месяц и ничего не изменилось бы, внезапно показалась ей роднее, чем поместье Зика. — Поставь меня, — сказала Ая. — Ты не сможешь стоять. — Тогда положи. Годжо направился по коридору. Ая напряглась. — Куда ты меня несёшь? — В комнату. — В какую комнату? Он открыл дверь. Спальня. Большая кровать. Слишком аккуратная. Слишком пустая. Ая вдруг поняла: здесь, скорее всего, никто, кроме него, никогда не лежал. Годжо осторожно опустил её на постель. Слишком осторожно. Это было хуже, чем если бы он шутил. На секунду он просто посмотрел на неё. На то, как она лежит в его кровати, бледная, раненая, чужая и всё равно упрямая. Потом отвернулся к шкафу. Ая проследила взглядом. Шкаф был… смешной. Десять белых футболок. Десять белых рубашек. Пара тёмно-синих и чёрных костюмов. Всё. — У тебя гардероб как у богатого робота, — сказала она. — У богатого красивого робота. — Не порти момент. Годжо достал белую рубашку и положил рядом с ней. Ая замерла. — Тебя нужно переодеть. — Нет. — Ты сейчас в его футболке. — И что? Годжо посмотрел на неё. Ая скрестила руки на груди, насколько позволяли бинты. Он медленно наклонился ближе. — Сама переоденешься или мне помочь? Ая тут же схватила рубашку. — Я сама. Годжо улыбнулся и зачем-то погладил её по голове. — Умница. — Убери руку, пока она у тебя есть. Он выпрямился. — Я в душ. И не надейся, пока ты в таком состоянии. Ая закатила глаза. — Как будто в других состояниях я на что-то надеюсь. Годжо остановился в дверях. Обернулся. Улыбка стала медленнее. — Пока лежишь в моей кровати, лучше не провоцируй меня. — Иди мойся. — Злая. — Раненая. — Всё равно злая. Он ушёл. Через несколько секунд в ванной включилась вода. Ая лежала и слушала. Звук был странно бытовым. Слишком человеческим для Годжо Сатору. Сильнейший маг, человек-катастрофа, тот, кого боялись проклятия и комитеты, просто стоял под душем. Пользовался шампунем. Кондиционером. Жил. Как обычный человек. Ая медленно сняла с себя футболку Зика. Движение далось с трудом. Несколько раз она зажмуривалась от боли, но всё-таки справилась. Рубашка Годжо оказалась огромной. Пахла им. Чистым бельём, дорогим средством для стирки и чем-то тёплым, что Ая не хотела запоминать. Она застегнула несколько пуговиц, накрылась одеялом и вдруг поняла, что больше не может держать глаза открытыми. Постель была холодной. Одеяло тяжёлым. Вода всё ещё шумела в ванной. И Ая снова провалилась в сон. В следующий раз она проснулась от вибрации телефона. Сначала не поняла, что это. Потом резко открыла глаза. Перед ней спал Годжо. Совсем рядом. Без повязки. В белой футболке и чёрных домашних штанах. Волосы ещё чуть влажные после душа, растрёпанные, мягкие. Лицо непривычно спокойное. Не сильнейший. Не учитель. Не катастрофа. Просто уставший человек, который наконец-то уснул. Их лица были повернуты друг к другу. От его волос пахло шампунем. Ае неожиданно понравился этот запах. Телефон снова завибрировал. Она дёрнулась. Годжо проснулся мгновенно, но не резко. Просто открыл глаза и посмотрел на неё сонно, почти по-человечески. — Ая… ты как? — Нормально, — автоматически сказала она. Потом осознала. — Почему мы спим в одной кровати? Годжо сонно улыбнулся, закрыл глаза и пробормотал: — У меня только одна кровать. — И это должно всё объяснить? — Ляг. Я ещё хочу поспать. Ая смотрела на него. Он уже почти снова уснул. Она открыла рот, чтобы возмутиться, но не смогла. За последние двое суток он, похоже, действительно не спал вообще. Сибуя, ученики, Итадори, Мегуми, раненые, проклятия, комитеты, её исчезновение у Зика. А теперь он лежал рядом и впервые за всё это время выглядел не всемогущим. А уязвимым. Ая осторожно легла обратно. Годжо не открыл глаз. Но через секунду его рука легла поверх одеяла рядом с её пальцами. Не касаясь. Просто рядом. Ая посмотрела на эту руку. Потом отвернулась. — Бездушный сильнейший, — тихо сказала она. Годжо сонно хмыкнул. — Слышал. — Спи. Он уснул через минуту. Ая больше не смогла. Она лежала ещё час, смотрела в потолок, слушала его ровное дыхание и чувствовала, как внутри возвращается странное, почти забытое ощущение. Безопасность. Потом ей стало невыносимо лежать. Она осторожно выбралась из кровати. Каждое движение давалось с болью, но она старалась не шуметь. У двери обернулась. Годжо спал на боку, растрёпанный, уставший, слишком красивый для человека, который вчера угрожал убийством из-за чужой футболки. Ая невольно улыбнулась. — Какой безответственный сильнейший, — прошептала она. И вышла. Кухня оказалась такой же пустой, как и вся квартира. Ая нашла стакан, налила воды и выпила почти залпом. Потом открыла холодильник. Пусто. Вообще пусто. Даже намёка на еду. И на то что она там была. Она открыла морозилку. Пусто. Шкафы. Пусто. Ещё шкаф. Тарелки, стаканы, какая-то дорогая соль и пакет сладостей, который выглядел так, будто лежал здесь с прошлого века. Ая медленно закрыла дверцу. — Ты чем питаешься, Сатору? Солнечным светом и чужими нервами? Живот болезненно сжался. Она хотела есть. Очень. Спуститься в магазин в его рубашке и с перевязанным телом было невозможно. Поэтому Ая взяла телефон и заказала продукты. Много продуктов. Слишком много. Но после Сибуи ей было плевать. Через тридцать минут доставка приехала. Ая тихо открыла дверь, забрала пакеты, едва не умерла от боли, пока тащила их на кухню, и начала готовить. Оладьи. Потому что это было просто. Потому что это пахло домом. Потому что после крови, барьеров, проклятий и чужой смерти ей хотелось чего-то нормального. Сковорода нагревалась. Тесто получилось чуть гуще, чем надо, но не критично. Кленовый сироп нашёлся в одном из заказанных пакетов. Кофе тоже. Пока она готовила, ей дважды стало темно в глазах. Один раз она опёрлась о стол и тихо выругалась. Второй раз просто села на пол на минуту, чтобы не упасть. Потом всё равно встала. Через двадцать минут на тарелке лежали оладьи. Ая села за стол и начала есть. Первый кусок оказался почти идеальным. Она закрыла глаза. — Вот это жизнь. Годжо появился в дверях. Волосы растрёпаны. Футболка помята. Глаза сонные, но уже внимательные. Он замер. — Ая… Она подняла вилку. — Я хотела кушать. Он посмотрел на стол. На оладьи. На кофе. На пакеты с продуктами. На неё — в его рубашке, с бинтами, бледную, но упрямо сидящую за кухонным столом. — Ты приготовила еду? В его голосе было что-то такое, что Ая не сразу поняла. Не насмешка. Не удивление даже. Скорее… растерянность. — Да. Будешь оладьи с кленовым сиропом? Годжо молча кивнул. Ая встала. — Садись. — Ая, тебе нельзя вставать. — Садись, сказала. Он сел. И это уже само по себе было чудом. Ая положила ему оладьи в тарелку. Налила кофе. Себе тоже. Поставила сироп между ними и села напротив. Годжо смотрел на тарелку так, будто перед ним был не завтрак, а неизвестная техника особого уровня. — Что? — спросила Ая. — Я несколько лет не ел домашнюю еду. Она замерла. Потом сделала вид, что не заметила, как от этих слов у неё сжалось сердце. — Тогда ешь нормально. И не анализируй. Годжо взял вилку. Попробовал оладьи. На секунду его лицо стало абсолютно честным. Ая прищурилась. — Ну? Годжо медленно улыбнулся. — Вкусно. — Не звучи так удивлённо. — Я просто привык, что ты угрожаешь мне отчётами, а не кормишь. — Я многозадачная. Он тихо рассмеялся. Они ели молча. Не потому что было нечего сказать. Наоборот. Слишком много всего стояло между ними: Сибуя, кровь, ученики, Зик, ревность, её истощённая проклятая энергия и то, как Годжо держал её ночью так, будто боялся, что она исчезнет, если он отпустит. Но сейчас на столе были оладьи. Кофе. Утро. И два человека, которые чудом пережили ночь. Ая осторожно подцепила вилкой кусочек оладьи и вдруг поняла, что в этой тишине ей спокойно. Не идеально. Не безопасно полностью. Но спокойно настолько, насколько вообще могло быть спокойно рядом с Годжо Сатору. Он сидел напротив — растрёпанный, сонный, в домашней футболке, с кружкой кофе в руке. Не сильнейший маг. Не человек, который держит на себе половину мира. Просто Сатору. Уставший. Живой. Слишком близкий. Ая отвела взгляд первой. — У тебя холодильник пустой. — Теперь нет. — Это не ответ. — Зато оптимистичный взгляд на проблему. Она фыркнула. — Ты вообще как выжил до тридцати без нормальной еды? Годжо задумался. — Сладкое. Доставка. Проклятая энергия. — Последний пункт не еда. — Для меня почти. — Ужас. Он улыбнулся и взял ещё один оладушек. — Тогда придётся тебе иногда меня кормить. Ая медленно подняла на него глаза. — Я ранена, без энергии, в твоей рубашке, после Сибуи, и ты уже пытаешься оформить мне новую обязанность? — Не обязанность. Привилегию. — Годжо. — Ая. Они посмотрели друг на друга. И оба почти одновременно усмехнулись. Это было странно. Неправильно даже. После всего, что случилось, после крови, боли и разрушенной Сибуи, им, наверное, полагалось сидеть мрачно, говорить о потерях, строить планы и не позволять себе ничего человеческого. Но именно это человеческое сейчас и держало Аю на поверхности. Ая посмотрела на его тарелку. — Добавки? Годжо сразу протянул тарелку. — Да. — Даже не сделал вид, что скромный. — Я честный человек. — Ты кто угодно, но не честный человек. — Зато красивый. — Это тоже спорно. Годжо улыбнулся шире. — Врёшь плохо. Ая хотела ответить резко, но вместо этого просто положила ему ещё оладий. Руки дрожали от слабости, но она старалась не показывать. Годжо заметил. Конечно, заметил. Но ничего не сказал. Только чуть придвинул к ней чашку с кофе, чтобы ей не пришлось тянуться. Этот жест оказался тише любых слов. И почему-то больнее. Ая взяла чашку обеими руками. — Ты должен поспать ещё. — А ты должна лежать. — Я первая сказала. — А я сильнейший. — Это не аргумент в бытовых вопросах. — Очень даже аргумент. — Нет. — Да. Она посмотрела на него поверх чашки. — Мы опять спорим. — Значит, ты восстанавливаешься. Ая замолчала. Годжо сказал это легко, почти шутливо. Но в его глазах снова мелькнула та самая тень. Он всё ещё помнил, как она лежала в крови. Всё ещё держал это где-то внутри. И, возможно, именно поэтому не отходил дальше пары шагов. Ая отвела взгляд к окну. Токио за стеклом просыпался. Где-то внизу ехали машины, открывались магазины, люди спешили по делам. Обычный город. Обычное утро. Мир, который даже не знал, как близко вчера оказался к катастрофе. Она тихо сказала: — Они живы? Годжо понял сразу. — Итадори жив. Мегуми жив. Ученики, которых успели вывести, в безопасности. Сёко работает без остановки. Ая закрыла глаза. — Хорошо. Плечи наконец чуть расслабились. Годжо смотрел на неё внимательно. — Ты тоже жива. Она открыла глаза. — Я заметила. — Нет, — сказал он тише. — Не заметила. Ая замерла. Он не улыбался. — Ты всё время считаешь всех вокруг. Кто ранен, кто жив, кто нуждается в помощи, кого надо вытащить, кому нужен приказ. А себя в этот список не добавляешь. Ая хотела отшутиться. Не смогла. Потому что он попал слишком точно. Она медленно поставила чашку на стол. — Если я начну считать себя, я могу не успеть посчитать остальных. — Вот поэтому теперь этим займусь я. Ая посмотрела на него. — Ты? — Я. — Ты, который оставляешь пустой холодильник и живёшь на сладком? — Никто не идеален. Она тихо рассмеялась. Смех вышел слабым, но настоящим. Годжо улыбнулся в ответ. Уже мягче. На несколько минут они снова замолчали. Ая доела последний кусочек и откинулась на спинку стула. Тут же поморщилась от боли. Годжо мгновенно поднялся. — Всё. Завтрак окончен. Ты возвращаешься в кровать. — Я сама дойду. — Нет. — Годжо. — Ая. — Я не ребёнок. — Зато сейчас ходишь примерно как человек, которого переехал грузовик. — Очень романтичное описание. — Я стараюсь. Он подошёл и аккуратно подхватил её на руки. Ая раздражённо выдохнула, но сопротивляться уже не стала. Сил правда почти не осталось. Да и спорить после завтрака было сложнее. Особенно когда его руки держали бережно. Без насмешки. Без показной лёгкости. Просто бережно. — Я могу привыкнуть, — пробормотала она. Годжо посмотрел на неё сверху вниз. — К чему? — К тому, что ты таскаешь меня на руках. Он улыбнулся. — Я не против. Ая закатила глаза. — Конечно не против. Он понёс её обратно в спальню. На столе остались две чашки кофе, тарелка с оладьями и открытая бутылка кленового сиропа. В пустой квартире Годжо впервые за долгое время пахло едой, теплом и чем-то похожим на дом. Ая посмотрела через плечо на кухню и тихо сказала: — Потом уберём. — Потом, — согласился он. — И продукты надо разложить. — Потом. — И тебе нужно нормально поесть вечером. — Потом. — Ты всё откладываешь на потом? Годжо осторожно положил её на кровать и накрыл одеялом. — Нет, — сказал он. — Просто сейчас главное — чтобы ты поспала. Ая хотела возразить. Но кровать была мягкой. Одеяло тяжёлым. В теле снова разливалась усталость. А рядом стоял Годжо почему-то спокойный. Она закрыла глаза. — Сатору. Он замер. — М? — Оладьи не трогай. Я потом доем. Годжо тихо рассмеялся. — Как прикажешь. Ая почти уснула, но всё же услышала, как он сел рядом на край кровати. Не ушёл. Не исчез. Не начал спасать мир прямо сейчас. Просто остался. А за дверью, на кухне, остывал их первый совместный завтрак. И впервые после Сибуи утро не казалось концом света. Оно казалось паузой. Короткой и хрупкой.