I. Без остатка

– Выпей, – мягко говорит Малкольм, опускаясь на колени перед Эйнсли и поднося ей дымящуюся чашку. – Это поможет. – Что это? – севшим от недавних слёз голосом спрашивает девушка. – Чай с мелиссой. Он всегда тебя успокаивал. – Ты помнишь, – слабо улыбается Эйнсли, принимая чашку из рук брата и откидываясь на спинку дивана в безуспешной попытке расслабиться. Ее колотит от пережитого ужаса. – Конечно, – тепло отвечает Малкольм, накрывая ее дрожащие ладони своими. – Ты всегда обо мне заботился, – задумчиво говорит она. – Даже когда тебе самому было плохо, – взгляд Эйнсли невольно скользит по окровавленному рукаву его рубашки – Малкольм бросился под пулю, защищая ее, но за весь вечер она не услышала от него ни слова жалобы. – Ты ведь моя сестра, – пожимает плечами Малкольм. В его глазах плещется такая любовь, с какой не смотрел на Эйнсли ни один мужчина. Она делает глоток чая, давая себе время решиться. В крови догорает адреналин. Малкольм по-прежнему бережно укрывает ее руки, сжимающие чашку, своими надежными теплыми ладонями. Их лица слишком близко, чтобы Эйнсли могла противиться соблазну. Да и слишком безумный день она пережила, чтобы пожелать ему противиться. Эйнсли медленно допивает чай – не оттягивая неизбежное, но предвкушая его. Опускает чашку, точно последнюю разделяющую их преграду. И легко касается губ брата своими. Малкольм на миг замирает. Эйнсли почти физически чувствует, как он лихорадочно оценивает ситуацию. Как пытается решить, вправе ли он ответить на этот поцелуй. Чувствует, как отчаянно он желает ответить. Эйнсли не торопит. Продолжает касаться его губ, пока они не приоткрываются ей навстречу, мягкие и горячие. Малкольм целует ее осторожно, точно прикасается к хрустальной вазе. Точно боится, что она исчезнет, как мираж среди пустыни, оставив его одного. Больше всего на свете Эйнсли хочется, чтобы эти мгновения невесомой, бережной близости тянулись вечно. И она обвивает замерзшими руками шею Малкольма, чувствуя, как он едва ощутимо вздрагивает от холода, но не отстраняется – он единственный, кто никогда не отшатывался от ее ледяных рук. Единственный, кто бережно согревал их, даже когда замерзал сам. Краешком уставшего разума Эйнсли успевает удивиться, что осознала это лишь сейчас. Но главное – осознала. И не станет больше лгать ни себе, ни ему. Руки Малкольма касаются ее волос – трепетно, едва дотрагиваясь, будто он боится ее сломать. Эйнсли не хочется просить его не бояться. Пусть сохранится этот трепет, эта безбрежная нежность, пусть Малкольм продолжает беречь ее от всех бед, точно хрупкий цветок, ведь Эйнсли это так нравится… Ведь им обоим это нравится. – Оставайся, – шепчет Эйнсли в губы брату. Это не просьба, а констатация факта. – Останусь, – не раздумывая соглашается Малкольм. Эйнсли не думает о том, что, оставшись с ней на ночь, Малкольм не сомкнет глаз, боясь навредить ей во сне, – более того, правильно сделает. Все ее мысли лишь об одном: он не уйдет, он будет рядом, отныне и всегда, любой ценой. И это осознание наполняет ее незамутненным, почти детским восторгом. Ее руки медленно согреваются на его шее – Малкольм, как всегда, делится своим теплом щедро и самоотреченно. – Нам придется поговорить, да? – спрашивает она, чуть отстранившись, но продолжая обнимать его. Видит, как Малкольм слегка улыбается, такой же незамутненно счастливый, как и она, несмотря на раны, усталость и перспективу бессонной ночи. – Мы выдерживали и более трудные разговоры, – отвечает он, целуя ее в кончик носа. – Тогда перейдем к сути, – Эйнсли лукаво улыбается, глядя ему в глаза. – Ты будешь со мной? – В любом качестве, – покорно отзывается Малкольм. – В каком пожелаешь. Он по-прежнему стоит перед ней на коленях и не спешит подниматься. Им обоим нравится такой расклад. – Что ж, это самый приятный трудный разговор в моей жизни, – говорит Эйнсли, даря брата еще одним коротким поцелуем. И зевает, уткнувшись ему в плечо. – Идем спать, милая, – Малкольм ласково касается ее щеки. – У тебя был трудный день. – Ладно, – сонно бормочет Эйнсли. Малкольм подхватывает ее на руки, как всегда, не заботясь о своих ранах, и уносит в постель, совсем как в детстве. – Ложись со мной, – говорит Эйнсли, не выпуская его шею. Это тоже не просьба. – Эйнс, ты уверена, что… – хмурится Малкольм. Запинается, пытаясь подобрать слова, но не находя их. Он замер, нагнувшись, удерживаемый ее руками, не смея их сбросить, но и лечь рядом тоже не смея. – Просто ложись, – устало вздыхает Эйнсли, крепче обнимая его шею и снова зевая. – С тобой мне спокойнее. – Ладно, – сдается Малкольм, опускаясь рядом. Эйнсли с удовлетворенным вздохом устраивает голову на его груди. Она уже не помнит, какая рука у него прострелена, и у нее нет ни сил, ни желания вспоминать. Эйнсли чувствует: даже если она причинит Малкольму боль, он с радостью примет эту боль от ее руки. – А теперь засыпай, – шепчет Малкольм, погладив ее по голове. Эйнсли не сомневается, что он страшно устал, как не сомневается и в том, что он не сомкнет глаз, охраняя ее сон от собственных демонов. От этой мысли ей становится тепло и спокойно. И Эйнсли плавно соскальзывает в глубокий сон с улыбкой на губах.

***

От рубашки Малкольма исходит легкий аромат строгого сдержанного парфюма с едва различимой примесью металлического запаха крови. Эйнсли вдыхает поглубже, зарываясь лицом в залитую алым ткань, впервые за долгое время чувствуя себя по-настоящему дома. Малкольм обнимает ее – осторожно, точно она сделана из стекла. Кажется, его руки способны оградить Эйнсли от всего враждебного в этом мире, от любой опасности защитить. Вчера Малкольм в очередной раз это доказал. – Доброе утро, – сонно бормочет она ему в ключицу. – Доброе утро, – отвечает Малкольм, и голос у него такой счастливый, что все сомнения Эйнсли о том, не были ли вчерашние поцелуи сном, тают, как снег на солнце. – Что хочешь на завтрак? – Вафли, – мечтательно отзывается Эйнсли, по-кошачьи потягиваясь. – И горячий шоколад. – Будет сделано, – Малкольм целует ее в висок и выскальзывает из постели. – Мэл, – зовет Эйнсли, пока он гремит посудой на кухне. – Да? – Малкольм поворачивается к ней вполоборота, продолжая заниматься вафлями. – То, что было вчера… Малкольм заметно напрягается, но не перебивает. Его руки замирают над миской с тестом. – Я хочу, чтобы это продолжалось, – говорит Эйнсли – и видит, как расслабляется лицо брата. – А ты? – Я тоже, Эйнс, – отвечает Малкольм внезапно севшим голосом. В его глазах – болезненное, горькое обожание. Как долго Малкольм подавлял в себе эти чувства, отравленный ядом любви и вины? Как долго молчал о них? Эйнсли выбирается из постели, шлепает по полу босыми ступнями, обнимает брата со спины. – Почему мы не поняли раньше? – спрашивает она. – Я боялся потерять тебя, если… – Малкольм замолкает, не в силах продолжать. – Если проявишь инициативу, – договаривает за него Эйнсли. – Да, – хрипло выдыхает он. – Хочешь знать, что чувствовала я? – спрашивает Эйнсли, продолжая обнимать его. Запоздало вспоминает, что могла потревожить рану на его руке, но объятий не размыкает. Знает, что для него их близость куда важнее любой физической боли. – Конечно, – отвечает Малкольм, наконец найдя в себе силы вновь приняться за приготовление вафель. – Я была уверена в тебе больше, чем в себе, – твердо говорит Эйнсли. – Так было всегда. Что бы ни происходило с нами, я знала: ты никогда от меня не отвернешься. Никогда меня не оставишь, что бы я ни выкинула. Даже, – она слегка улыбается, – если это будет труп из окна. – Эйнсли слышит, как из груди Малкольма вырывается нервный смешок. – Я права? – Конечно, – голос Малкольма звучит тихо и тепло, точно окутывает Эйнсли мягким уютным пледом. – Я никогда тебя не оставлю. Хоть и предпочел бы обойтись без трупов, – на этот раз смешок выходит чуть более расслабленным. – По возможности. – Я учту твои пожелания, – обещает Эйнсли, окончательно развеселившись. – Но ничего не могу обещать. Пока Эйнсли уплетает свежие вафли, запивая их горячим шоколадом, Малкольм влюбленно наблюдает за ней через стол, пряча улыбку за чашкой кофе. Он до сих пор не может поверить, что ему позволено смотреть на нее так и не быть отвергнутым. Идиллию нарушает СМС от Джина. – Черт! – выдыхает Эйнсли, лишь сейчас осознав всю сложность ситуации. – Что такое? – встревоженно спрашивает Малкольм, коснувшись ее руки. – Джин… – Эйнсли чувствует себя совершенно потерянной. – Он… хороший, вообще-то, и я… я не знаю… – она цепляется за руку брата, точно за спасательный круг, – не знаю, как поступить с ним и… Девушка неловко замолкает, и Малкольм заканчивает фразу сам, твердо и спокойно: – И со мной. Я понимаю, Эйнс. Всё хорошо. Эйнсли растерянно качает головой: – Кажется, я совсем запуталась. Малкольм ласково сжимает ее ладонь. – Всё зависит от твоего желания, – мягко говорит он. – В тебе сейчас говорит психолог, старший брат, или… – Эйнсли замолкает, не найдя нужного слова. – И то, и другое… и третье, – улыбается Малкольм. – Если ты хочешь… – он на миг запинается, будто до сих пор не уверен, что может произнести это вслух, но тут же берет себя в руки и продолжает: – быть с нами обоими – поговори с Джином. Если он действительно любит тебя – сделает всё для твоего счастья. Что до меня, – Малкольм внимательно смотрит в глаза сестре. В его взгляде всё то же безбрежное обожание. – Я с радостью отдамся тебе весь без остатка. Что бы ты ни решила.

***

– Нам надо поговорить, – начинает Эйнсли, когда Джин поднимается ей навстречу из-за столика кафе. Знает, что это не лучшее начало разговора – слишком тревожное, вгоняющее в напряжение еще до того, как собеседник узнает, о чём речь, – но ничего лучше в голову не идет. И где ее хваленый журналистский словарный запас сейчас?.. – Пройдемся? Этот разговор… не для посторонних ушей, – Эйнсли даже представить страшно, что будет с мамой, если о семье Уитли поползут еще и такие сплетни. – Эйнс, ты в норме? – осторожно спрашивает Джин, пока они шагают по пустынному парку. – Ты не отвечала на звонки весь вечер, я волновался… – Ну, в меня стреляли, но, как видишь, не попали, – невесело усмехается Эйнсли. – Типичные будни Уитли, добро пожаловать в семью и всё такое. Но я позвала тебя не для этого, – говорит она, посерьезнев. – Джин, есть еще один мужчина. – Мужчина, который тебе нравится? – хмурится Джин. – Да, очень нравится, – Эйнсли останавливается, смотрит ему в глаза. – Думаю, я люблю его. И, Джин, я не хочу выбирать между вами. Ты понимаешь, что я хочу сказать? – Нет, не понимаю, – хрипло говорит Джин. – Что значит не хочешь выбирать? А как тогда… – Я хочу быть с вами обоими, – Эйнсли изъясняется коротко и прямо. Ей не хочется больше играть в игры. – Это… нет, это невозможно, Эйнс! – Джин стискивает руками виски. – Как ты себе это представляешь?! Нет, ты должна выбрать. Тебе придется выбрать. Иначе я уйду сам. Он говорит так, будто уверен, что Эйнсли остановит его. Что Эйнсли выберет его. И эта его уверенность Эйнсли очень не нравится. – Вот как, – холодно говорит она, недобро прищурившись. – В таком случае – уходи. Я не стану тебя останавливать. – Не станешь? – теперь Джин выглядит растерянным, хотя тщетно пытается это скрыть. – Что же это за любовь такая? – Я скажу тебе, что такое любовь, – чеканит Эйнсли, чувствуя, как внутри нее разгорается гнев. – Любовь – это когда делаешь всё для счастья любимого человека, а не пытаешься им манипулировать. И знаешь что, ты прав. Я выберу. Выберу его. И не пожалею об этом. Потому что он думает обо мне, а не о себе. И не заставляет меня выбирать. – Ты… – начинает было Джин. Его голос звучит неестественно высоко, похоже, парень никак не может решить, что будет действеннее, злость или раскаяние. – Я не желаю слышать от тебя больше не слова, – резко бросает Эйнсли. Ее глаза полыхают ледяным гневом. Она разворачивается на каблуках и идет прочь, не испытывая ни капли сожалений. Дело не в отказе Джина играть по ее правилам. Он мог сказать «нет» прямо и честно, сохранив достоинство. Но Джин попытался манипулировать. Этого Эйнсли Уитли не потерпит – и не простит.

***

– Что-то не так? – встревоженно спрашивает Малкольм, ожидающий Эйнсли в другом кафе – куда более дорогом. – Ты был прав, – отрывисто говорит Эйнсли, пока Малкольм галантно отодвигает для нее кресло. – Тогда, в самом начале. – Она бросает сумку на пустой стул и принимается яростно листать меню. – Когда я только начала встречаться с Джином, а ты сказал, что он меня недостоин. Он только что это доказал. – Мне жаль, Эйнс, – сочувственно говорит Малкольм, накрывая ее руку своей. В его глазах – ни капли торжества. Ничего, кроме искреннего беспокойства за сестру. – А мне – нет, – быстро отвечает Эйнсли. – Этот разговор всё расставил по местам. Ты предложил мне всего себя без остатка, не требуя ничего взамен. А он заставил меня выбирать, заботясь только о своих чувствах, не о моих. Мне не нужен такой человек. Она жестом подзывает официанта: – Я буду панна-котту. И вновь обращает взгляд на Малкольма, переплетая их пальцы: – Это надо отметить. И прибавляет чуть слышно, когда они остаются одни: – Если бы ты только знал, как мне хочется тебя поцеловать. Малкольм слегка улыбается, нежно поглаживая большим пальцем тыльную сторону ее ладони, и произносит одними губами, почти что одним дыханием, будто боясь осквернить голосом почти святые для него слова: – Мне тоже.