II. Надежды и мечты

Малкольм надеялся, что Эйнсли никогда не узнает о его чувствах, ведь так для нее безопаснее. Малкольм не смел надеяться, что когда-нибудь она их разделит, ведь тогда рухнет то хрупкое подобие нормальной жизни, каким он старался окружить сестру последние двадцать лет. Малкольм никогда не позволил бы себе надеяться стать частью этой такой неестественно-нормальной для их семьи жизни в качестве кого-то большего, чем заботливый старший брат, ведь тогда даже эта последняя зыбкая иллюзия нормальности будет разрушена. И что точно не пришло бы Малкольму в голову, так это надеяться встроиться в чудесно-нормальную жизнь давно уже не только по-братски любимой сестры, не разрушив ее – ведь разве это не он разрушает всё, к чему прикасается, совсем как отец?.. У Эйнсли на этот счет иное мнение. Она шагает по рыже-золотому осеннему парку, уверенно держа Малкольма за руку, с видом человека, всецело довольного жизнью. – Что такое? – игриво спрашивает она, когда Малкольм краснеет. – Разве мне нельзя гулять за руку с собственным братом? – Эйнсли намеренно выделяет слово «собственным», закладывая в него столько слоев подтекста, что Малкольм краснеет еще сильнее. – Тебе всё можно, – покорно улыбается он, нежно сжимая ее ладонь. – О, я это запомню, – подмигивает Эйнсли. Они пьют кофе и болтают обо всём на свете, совсем как раньше. Когда кофе кончается, Малкольм бережно греет вечно мерзнущие руки Эйнсли в своих. Он делал это всегда, сколько она себя помнит – единственный, кроме отца. Единственный, кто не боялся замерзнуть сам, отдав ей всё свое тепло. Всё лучшее, что было в их отношениях прежде, никуда не ушло. Солнечные осенние прогулки, теплые разговоры, почти безграничное доверие, ставшее, кажется, еще глубже, – о, как Малкольм боялся, что оно исчезнет безвозвратно, если Эйнсли догадается о его чувствах! А Эйнсли теперь кажется, что она знала о них всегда – чувствовала глубоко в душе его всеобъемлющую любовь. И оттого ей было совсем не страшно чувствовать свою. Теплую, сладкую, эгоистичную и собственническую, но такую правильную, такую естественную – как мягкий плед, лежащий у камина: наступят холодные осенние вечера, и ты закутаешься в его уютное ласковое тепло. Быть может, в сердце Эйнсли тоже должен был наступить холод – чтобы она осознала ясно и беспощадно, кто тот единственный, способный ее согреть. Прохладное золото осени смыкается над их головами, когда брат и сестра ступают на узкую тихую аллею в глубине парка. Здесь нет никого, кроме них – лишь рыжая осень, шуршащая под ногами и шелестящая над головой, и звенящая синь небес, и влажный орехово-пряный аромат прелой листвы, и восхитительное, головокружительное одиночество на двоих. Свобода на двоих. И в этой дурманящей одинокой свободе, такой окрыляющей, что кажется, оттолкнись от вызолоченной осенью земли – и сможешь взлететь, Эйнсли целует брата так, как братьев целовать не принято, и греет замерзшие ладони на его теплой шее, и чувствует, как бешено бьется его пульс под ее пальцами, и ни о чём, ни о чём не жалеет. Малкольм чувствует ее теплые губы на своих губах, ее ледяные пальцы на своем горле и боится поверить, что это не сон – счастливая греза, что ранит больнее любого кошмара. Знает: окажись всё сном – его сердце и душу разобьет на осколки такие мелкие, что вовек не собрать, не склеить; такие острые, что изрежут всё его нутро в кровавые лохмотья, ни кусочка не оставив живым. И всё же – верит. Верит в любовь Эйнсли, каким бы безумием эта вера ни казалась. Верит в реальность этой золотой осени, этого тихого парка, этой свободы на двоих, этого невозможного счастливящего поцелуя. Верит в них. – Как хорошо, что ты меня любишь, – шепчет Эйнсли ему в губы. Так просто, так искренне, так важно. – Как хорошо, что ты есть, – отзывается Малкольм. Ответить тем же не хватает решимости. К счастью, Эйнсли не против. Она рада просто быть. Ей, в отличие от брата, это всегда хорошо давалось. И, пусть она никогда об этом не задумывалась, но всегда искала такой любви, в которой ей довольно будет – быть. Без условий, без уточнений, без мелкого шрифта. Проявляться, сверкать всеми своими гранями, порою острыми, и в каждой из них быть принятой, любимой, бесценной. Они гуляют до темноты, пока золото листьев не сменяется золотом фонарей, пока огни большого города не затмевают звездное небо. И Эйнсли больше не нужно говорить: «оставайся». Малкольм остается и так, по умолчанию, потому что знает: он нужен ей; она ему рада; ей лучше с ним, чем без него. И пусть остаться с Эйнсли означает провести очередную бессонную ночь, для Малкольма важно лишь одно: он проведет эту ночь в ее объятиях. Они не торопятся с тем, что большинство взрослых людей подразумевают, говоря о проведенной с кем-то ночи. Малкольм и вовсе не уверен, нужно ли им это, хоть и подозревает, что Эйнсли иного мнения. Зато уверен в другом: он примет и сделает всё, чего она захочет. И она об этом знает. А пока – каждый вечер засыпает, склонив голову на грудь старшего брата, прислушиваясь к себе и неспешно выбирая, чего бы захотеть. – А ведь я надеялся, что ты никогда не узнаешь, – признаётся Малкольм с кривой неловкой улыбкой, одновременно печальной и отчаянно-счастливой. – Придется тебе теперь мечтать о чём-нибудь другом, – беспечно смеется Эйнсли. – Мне больше не о чем мечтать, – искренне и серьезно отвечает Малкольм. Это правда. Это тысячу раз правда. Малкольм в который раз благодарит за нее – сам не знает, кого, – когда Эйнсли засыпает в его объятиях, такая спокойная и счастливая. Он больше не сопротивляется, когда вечером сестра тянет его с собой в постель. Удивительно, но на его груди ей и впрямь лучше спится. И пусть Малкольм не может позволить себе провалиться в сон, ведь его кошмары разбудят и напугают Эйнсли, он чувствует себя отчаянно, бесконечно, незаслуженно счастливым в эти тихие бессонные ночные часы, тянущие усталостью и искрящиеся восторгом. Эйнсли спит у него на груди. Еще недавно, привидься Малкольму такое во сне – клял бы себя последними словами, порывался бы кожу с себя содрать от омерзения перед самим собой, перед непозволительными, крамольными мыслями. А теперь он охраняет ее сон, и это слаще самых дивных грез. Теперь он счастлив и не чувствует за это вины, ведь Эйнсли счастлива тоже, разве не это – главное, разве не это – самое ценное?.. Надежды растворяются в осеннем тумане. На смену им приходит пока еще хрупкая, робкая вера.