iv. на взморье пахнет парафином

             С утра, подобая грибному дождику по маю, чуть слышно звеня меж пихтовых зарослей, наскоро пробежал снегопад. Задевая маковицы тайги, над горами перевесилась крутая, махровая радуга — до полудня пасла верхушки Чугача и стада тушек-облаков над эстакадами; сферическое розовое кольцо заглотило ландшафт из сугробов и бархатцев да сонную Венеру на востоке. Для Анкориджа денёк выдался тёплым, с ладанно-снежным акцентом, хотя мороз по-прежнему жёг щёки и влагу на булыжниках тротуаров. Джинсы Джеммы были ему длинноваты, — когда снег начнёт таять, ходить в них будет невозможно, но бзик подражания не прошёл, после всего нескольких часов неглубокого, тревожного сна в отсыревающем за ночь доме Марс по-прежнему был им отравлен. Ему хотелось сохранить в себе частички старшей сестры чуть крупнее, чем сходство глаз. Её салатовый свитер смешно висел на нём, как на вешалке. Марс стоял напротив небольшого веганского кафе, среди рисованных морских обитателей на плитах зданий, в даунтауне, недалеко от торгового центра. С собой у него были только ключи от тридцать первого дома, случайная кружка и ворох безымянных воспоминаний, перемешанный с вопросами, вопросами, вопросами, будто коктейль. Он надеялся наткнуться на Джейн Доу. (В худшем случае — просто отогреться). Укрощённое предчувствие непоправимого беспутно заверяло его, что желание осуществится, и, постукивая зубами, он шагнул под фальцет невзрачного козырька. Проникавшее сквозь витражи, набиравшее цвет солнце отбрасывало яркие пигментные завихрения по углам, в бросках света танцевали пылинки — в них легко можно было представить Джемму такой, какою она была: двадцати двух лет, дерзковатая наружность, каскадная стрижка с мятными кончиками, салатовый свитер, чрезмерно длинные джинсы, тонкая рука, просвечивающая вены, на подлокотнике; искусно слепленный грубоватый тон: «Как это ты здесь оказался, братец?» Её дразнящий, сообразительный, близорукий взгляд. Марс почти видел её… …но подсветка, сплошь клубнично-сливочная, быстро распоролась по ниткам, и он встретился лицом к лицу с девушкой за кассой, судя по улыбке готовности — заинтригованной новым лицом в заведении. Пахло кокосовым шоколадом, экстрактом ландышей и лесными ягодами, а закованный на вязаном, с рифлёно-матовым принтом NASA пуловере бейдж с именем сотрудницы прикрывали на стойке флаконы соусов, менорки специй и баночка для пожертвований; но только Марс приблизился, ему открылось, что девушку звали Джейн. — Джемма, — первое, что вырвалось из него вместе с выдохом от неверия. — Джемма Катуар. Вы её знаете? Он стукнул кружкой с Тони Старком по стойке так, что несколько посетителей обернулось. Джейн посмотрела на него неморгающе и так же нечитаемо и после паузы попросила подождать её за свободным столиком возле окна.   Она принесла с собою две тарелки с овощными сендвичами с соевым мясом, чайник глинтвейна и сахарницу. Марс бы вовсе закоченел даже в куртке, если бы пальцы не согрело хмелем тепла сквозь сестринскую кружку — алкоголь пряно разлился внутри: гвоздикой и горячим цитрусом. Ему понравился вид Джейн; ему всегда нравились следы мыслительной деятельности на лице — бугорки складок на лбу, нахмуренные брови, ахроматическое омбре коротких ресниц, прокладывающее груз в темноте под запавшими глазами; пальцы в раскрошенных ногтях без маникюра, зелёная гвоздика в петличке и пирсинг под нижней губою, не знающей гигиенички. — Наконец-то я могу воочию узреть, какой ты, Катуар-младший, — Джейн не робела: разглядывала его взаимно. — Это на тебе, кстати, разве не свитер Джеммы? Очень мило. Он тебе будто великоват. Как у тебя дела? В воздухе, наполненном запахами тофу, растительного фарша и кукурузы, звучали, будто искажённые записи, по-птичьи переговаривающие голоски, стрекотание сверчков, наросты медленного, фильтрованного фортепиано с соседнего дома. Её вопрос не был риторическим, но в тяжёлой паузе после у Марса не получилось придумать ответа, а как только он признался, что работает в «Архиве записей», Джейн не оставила ему выбора, кроме как установить напряжённо наэлектризованный зрительный контакт. — Неужели? — она изогнула бровь, поперёк которой блестнул ещё один, не замеченный ранее, прокол, подставилась рассвету, что разгорался за окнами. — С Мейсоном, должно быть? Она провела взор от верха вниз — не в силах насмотреться: джинсы, спадающие Марсу на бёдра, забавили, ожерелья сестры казались (и были) слишком тяжелы для шеи. Марс очень смутно, издалека подумал, упиваясь жадностью под этим взглядом, что был похож на Джемму больше, чем мог увидеть в зеркале, и засмущался от этой мысли, а Джейн, в свою очередь, заметила: хотя улыбка её оказалась скорее обнажением зубов-квасцев, недоверие соскользнуло с черт, словно сорвалась маска. Наваждение минуло. — Я слышал, — неуверенно начал Марс, взбодрившись напитком, подбирая слова по ходу дела, — что вы были волонтёрами втроём в приюте для кошек. Только просиявшее лицо напротив потемнело, будто ужаленное иглою с растворимым углём. Кончики чёлки закаменели, как воском, жаркими частичками кондиционера с шиммером, когда она вскинула голову. Воспоминания, связанные с тем периодом, похоже, были для неё не самыми приятными, — но она медленно, тягостно, с переливами в голосе начала говорить… Та весна — это был танец на граблях, чреватый проблемами и конфликтами: они все пытались избежать конфронтации, родившейся в разности их взглядов, мыслей, эмоций, и не могли противостоять схожести. С какой-то стороны работа с животными приносила милую благость — сублимационно: почти безобидно в том, насколько игрушечно. Коты в вольерах были до слёз умилительны. Правда, только изредка, только здоровые и только со стороны. Это Мейсон привёл Джемму в приют. Он также научил её определять «уровень депрессии по количеству рандомных предметов в кровати перед сном» и некоторым вещам из области студийной звукорежиссуры. А когда часть кошек пришлось усыпить из-за распространения панлейкопении, все быстро поняли, что помимо них Мейсон ещё очень сильно любил сочетать грейпфрутовое пиво с канадским виски. Покачивая кружку в покрасневших пальцах, Марс присматривался к контексту, пытаясь расшифровать произошедшее, проникнуть в детали ситуации, но чтение подтекста оказалось выматывающим и слабо плодоносным умственным занятием. От Джейн повеяло какою-то «забота — не лекарство» тоской, иссушающей грустью, она копилась, копилась, как радиация: знакомо. — Этот обалдуй и меня тянул пить, дурак, — буркнула она, переключаясь на обсуждение здорового образа жизни и концепции любви человека к неразумным существам. Разговаривала она с меланхоличным лиризмом, угрюмо, не как Ева или Айрис, с эфемерным намёком на замешательство, а затем, отходя от назидательного взрослого тона, становясь более отстранённой, даже загадочной, неопределённо жаловалась на политику потребления. Она осуждала слепцов, бегущих за трендами, покупающих в Temu, загрязняющих водоёмы, вырубающих леса, «обывателей эпохи ТикТока», она считала, что бесконечное перепроизводство умертвляет природу и дома тех, о ком люди должны заботиться. Считала, что эта забота гораздо более мужественна и человечна, чем охота на них. Раскидистые жесты её тонули в общей пищевой болтовне и светских разговорах сбоку, в промозглости инертных, колющих тьмою стен в чалмах, в жалюзийном решётчатом полихроме, в гуле автомобилей, что прорывался с широкой улицы в паре десятков метров.  Марс обнаружил себя скорее обескураженным, чем включённым в критику; ему не удавалось преодолевать барьеры обесценивания в дискуссиях и выражать словесно собственные изношенные убеждения, хотя оказалось любопытным то, что их жалобы и недовольства, их протест пред общим врагом — абстрактной подавляющей несправедливостью — были косвенно схожи. Его мнения о веганстве и экологии, какими бы глубоко укоренившимися они ни были, основывались на познании чужого опыта со вторых рук. И на всём, что ему говорила Джемма. — Так Джемма была… активисткой или что-то в этом роде? — поинтересовался он, уходя в сторону от эпицентра некомфортных тем: голос подёрнулся прелью, сорвался и соскользнул в хриплость, немного севший, вытек под рёбра-веточки, он и сам его едва узнал. Джейн вздохнула, решая, как правильнее донести мысль. Мейсон её таскал с собой повсюду, без разбору, пожаловалась она. На благотворительные вечера. На мероприятия, посвящённые безопасному сексу. На сдачу донорской крови. Её привлекали альтернативные взгляды, свобода, гуманитарные цели. Она второй год изучала медицину, посещала курсы по четырём иностранным языкам, у неё было около десяти разных хобби, подработка, и она почему-то искренне верила, что всем этим сможет заткнуть дыру в сердце, выеденную мужчинами, которые никогда её не любили, потому что умеют лишь использовать.  Грибовидное облако праведного гнева мигом зазмеилось у Марса под сердцем; он выдавил из себя задумчивое мычание, прозвучавшее, как закипающий чайник — злость главным образом возникала на почве того, что он никогда ничего не знал ни про одного из её «мужчин». Бережно хранимые воспоминания, бережно создаваемые представления, снимая театральные костюмы, обнажали неизящную, но простую правду. — Я слышал, что мужчины её не особо-то интересовали, — отозвался он на немой вопрос, придя в себя, неосязаемо и щекочуще касаясь груди, будто под нею ничего не пилилось в обрезки. Словно против воли, замявшись на паузу, истончившийся голос Джейн выдал с неуместной серьёзностью в склеенные хищнической лапой имитации ветчины слотки хлеба: да, это так. В большинстве своём. Подход Джеммы к романтическим чувствам был чисто аналитическим; она не ненавидела мужчин, ей нравились их индивидуальные черты, их разность, но не сумма; хотя свою агорафобию она с насмешкой называла «аллергией» на них — ей приходилось закрываться в примерочных в магазинах одежды для женщин или кабинках женских туалетов, когда приступы настигали. Но как же она была упряма в своём бунте. — Да, она была очень упряма, — подтвердил Марс, не пряча грустной улыбки. — Она родилась под полярными огнями, и её первым словом было «нет». Она считала, сказала Джейн, что стать попутчиком для кого-нибудь на его одиноком пути — это очень романтично, независимо от того, насколько долгой или, что более вероятно, короткой обещает быть поездка. И у неё был Мейсон. Или, что более вероятно, она была у Мейсона. Марс старательно не думал: «сколько у неё уже было подобных поездок?», потому что сразу же понял, что много. Джейн отклонилась на спинку стула, кипя от тормозимой неприязни, прежде чем продолжить рассказ. С флисовой безрукавкой прямиком из каталогов Патагонии, с волосами, сомкнутыми в неухоженный высокий пучок, Мейсон щеголял с серьгами в ушах и ногтями, выкрашенными в чёрный; в крупных кожаных сапогах и с синяками под глазами он напоминал молодого Лу Рида. Он звал себя инопланетянином, потому что человеческая идентичность начинала жать в боках; утверждал, однако, что к азеркинности отношение имеет отнюдь не стопроцентное. Ему нельзя было пить из-за таблеток, которые он принимал, но это его не останавливало. Отец его в молодости был главным воротилой в брокерском деле, пока не ударился в медицину, мать была потомственным педиатром и родила Мейсона тридцать первого марта — в годовщину выхода на экраны фильма «Матрица»; как и отцу, Мейсону нравились роковые и немного вульгарные женщины, по крайне мере до тех пор, пока доставляли его эго определённое удовлетворение. Только приехавший из Калифорнии, по-инфантильному сбежавший из дома своей обеспеченной, но разлаженной семьи, из университета — всем назло, — он посещал локальные концерты, собирал токсичные мужские компании, содрогал землю чёрным, вульгарным юмором и злым смехом, готовился сходить на день рождения в стрип-бар и пострелять в стрелковом клубе из настоящего дробовика. Вот такими были его ближайшие планы на жизнь. В пустых промежутках сингулярности тишины, мозоля глаза о багровую жидкость в чайнике, Джейн колебалась от биографии Мейсона до генетических теорий и обличения социального неравенства. С Джеммой, вдруг улыбнулась она, у них была общая страсть: музыка. И однажды, когда физика дала сбой, и формулы её перестали работать, эти двое столкнулись, рискнули и попытались вместе разобраться в шероховатостях жизни. А вскоре нечаянно превратились в самую приторную сладкую парочку нестационарной Вселенной и, копируя поведение друг друга, выработали агрессивно-приватный способ взаимодействия; их язык был закодирован в шутках, иногда терминах и конкретных словах. Время от времени они произносили такие вещи как «белая дыра» или «червоточина», и тогда оба начинали хихикать, раздражая окружающих. Самым странным термином их лексикона был «Джонс-Эмберсон 1». Их молчаливое понимание находилось на особой величине, выше и значимее артикулируемых слов. В общем, это было «что-то с чем-то». Компании Мейсона безвозвратно рассеялись, концертные визиты приобрели осмысленность. Он грамотнее подходил к наполнению своего досуга, благодаря Джемме, и записался волонтёром в группу, помогающую бездомной молодёжи в поисках пристанищ. Правда, дурные пристрастия никуда не делись, а только пустили корни поглубже туда, где их труднее было бы обнаружить. Ревностная готовность помогать нуждающимся перетасовалась с собственными слабостью и трусостью, разгоняющими аппаратуру гедонистической беговой дорожки. К концу смен в приюте они были пьяными чуть меньше, чем всегда. Джемма бросила часть увлечений, перестала дорываться идеала академической успеваемости, больше времени проводила дома у Мейсона, чем в арендованном жилье, в котором не могла уснуть от всепоглощающей тишины; они вместе добирались до работы, он встречал её с пар в университете; у них было на двоих одно армейское одеяло, густой-прегустой чай, блоки сигарет и войд внутренней пустоты, которую на первый, невооружённый, взгляд можно было бы заполнить друг другом. Джейн уныло замолчала, поджимая губы, видно, от попыток сдержать сердитые суждения и оценки, пока кипела среди кафетерийной глыбы-полости; в начинающем припекать солнце голос её раскалывался резонирующими отблесками, одна и та же аналемма обрисовывала рукава её не шевелившегося пуловера, запястья были опущены вниз, костяшки будто прицветники эфедры, глаза — вересковые пустоши, манки, видеоэкраны; а впереди, за её спиною, гудела какая-то мало знакомая темнота. Оправившись от секундного раздражения, ударив сухожилиями по столу, она воскликнула: — Но не нужно учить психологию, чтобы понять, что у Маверика нарциссическая травма раннего отвержения, и он испытывает стыд и вину за всё и везде, даже — особенно если не осознаёт этого. Вот почему он влюбляется в недосягаемых партнёров, идеализирует их, берёт на себя ответственность за их эмоции, а потом так же быстро обесценивает всё это! Он живёт в парадигме, из которой нет выхода. И таким образом разрушает своих партнёров. Почти все люди из богатых семей такие. Они разрушают других людей! Её топорные, плоские слова проходились по самым уголкам кафетерия, по плетёным коврикам, подвесным цветам, ситцевым занавескам, рикошетом отлетали от марсовых ушей, пока он тихонько поддакивал и кивал, не разделяя этого рефлекторного гнева, тепля некоторую опаску, самому себе не объяснимую, пускай и знал, что не было ни единой причины не верить. Шва умерла — Мейсону стало не до Джеммы, продолжала Джейн. Его желание получить от неё всё от первой же колоссальной, независимой потери изуродовалось обидой, досадою и детской злостью. В рентгеновском кабинете ветеринарной клиники он понял, как выглядит и звучит процесс умирания. Но упрямая Джемма не планировала оставлять его в одиночестве и просила Джейн — та жила неподалёку — провожать её по ночам, после спортивных секций, до дома Маверика. Чаще прочего шли они молча, так как говорить было уже не о чем. «Ты уверена?» — уточняла Джейн, остановившись, через плечо. Она очень хорошо знала то выражение, которое Джемма носила в трауре по чужой кошке, в трауре по своей юности, потому лишний раз старалась не смотреть — и без того было тошно. Та что-то хмыкала в ответ, подтягивала на лопатки баул и шуршала носком ботинка по траве. «Ну, как знаешь». У неё всё внутри ломалось от вида подруги, исчезающей между каменными скобами тёмного здания. Ей всё казалось, что вот-вот что-нибудь случится. Что кто-нибудь закричит: «Докажите же мне, что я заблуждаюсь! Заблуждаюсь абсолютно во всём!» И Мейсон, и Джемма были напуганы объёмом того, что от них не зависело, никто ни черта не понимал, не контролировал, не умел включать списанные батареи или отменять смерть. Эта разруха на каждом из них осталась несмываемым следом, она осталась в Джемме, наверное, до самых последних дней на планете. Марс не вздрогнул, — не сразу осознал ни цепочку этих слов, ни каждое по отдельности. «До самых последних дней» — с тянущейся фруктовою жвачкой медвяной полуулыбкой на кончике слога. Очарование сменилось болезненным возмущением: комментарий обнажил когнитивный диссонанс всей истории. Возможно, эгоистично, не замечая, как истошно бьёт в висках, он стал спрашивать больше. Минуя колбы нагого, засмоленного терновника, в тисках высоток выплывало низкое маслянистое солнце. Джейн сказала, что всё стало сыпаться, словно шалашик из прутьев, построенный у разлившегося по марту ручья. Двое талантливых, упрямых существ, видящих свои родство и несовпадение, старались — и не смогли стать опорою друг для друга. Калифорния, выплюнувшая Мейсона на Аляску, представлялась Джейн адской пустошью с неизменно ежегодно горящими домами, женщинами с грудными детьми в очередях Старбакса, посланниками Бога в золотых Rolex, она постоянно повторяла: «Амазон, Тесла, Гугл, Ким Кардашьян, Марк Цукерберг, Канье Уэст». А Джемма обладала тем северным естеством, которое не заслуживает ни один на свете мужчина. Правда, отклонившаяся от своей изначальной версии, она подавала тревожный звонок для Мейсона: бессовестно собиралась подсунуть на место той Джеммы кого-то другого, растворить её в серной кислоте. Джейн прослеживала прожилки на берёзовом столе: — В их жизнях столько всего пошло не так, что я даже не могу сосчитать на десяти пальцах. Джемма потеряла несколько документов и банковскую карту. У неё стремительно развивалась бессонница. Она перестала посещать врачей даже после того, как результаты её анализов обнаружили какую-то болезнь, поскольку целой медицинской страховки не хватало, чтобы покрыть эти расходы. Мейсон связался с непорядочной кредиторской компанией, вернулся к своим друзьям-собутыльникам, пропускал смены на работе. Знаешь, мне иногда кажется, что этот город пожирает своих собственных жителей. Откусывая понемногу тут и там, пока от них почти ничего не останется. В голосе её были слышны шорохи отчаяния; она пыталась объяснить необъяснимое — мотала головою, будто физически отбрасывала в сторону неприемлемые мысли, будто злилась из-за того, что всё ещё была жива. Знакомо. Её ресницы заволокло полымем под блеском прожекторов и непонятной эмоцией — неведомой настолько, что Марс был готов поверить, что это анестезийный сон, и он в полунаркозном бреду слушает про то, как Джемма предала саму себя ради… мужчины. За пределами естественного освещения эти ресницы превращались в смольные лучи-протезы, тянущие за собою в небытие. — Я ушла оттуда, из приюта, сразу, как стало известно про Шву, — апатично объясняла Джейн. — Забрала обоих с собой. Кроме разрушения в таком состоянии они ничего не могли принести приюту. В последние недели Джемма часто покупала неэкологичные пластиковые или одноразовые вещи: отношения с Мейсоном истощили её. Но я не злюсь ни на кого из них, работа над собой требует отваги и ресурсов, которых у них не было. Таких людей можно спасти собственными усилиями. Если постараться. Да, пожалуй, проще провести верблюда через игольное ушко. Донорство, учёба, кружки и клубы, мечты о Калифорнии и звукорежиссуре, приют, алкоголь и лекарства, волонтёрство и прогулки под ночным небом до дома Мейсона. Ради чего всё это было затеяно? Насколько единица беспомощного человека способна повлиять на реальность вне своего микрокосма? …фразы — спаянные вместе помехи плёнки космоса под россыпью звёзд… и Марс сидел, не существуя в этой вымытой, прогретой кофемашинами забегаловке, которая стала словно болотная чёрная топь с серией лунок (подобно следам, что оставляют ногти на коже) до сквозного серпантина в сердечной мышце. Расспрашивать, скрывая подавленное состояние, больше было нечего. — Сюда я давно хотела устроиться. Всё пытаюсь найти своё место, видишь. Ещё никогда там не была. Закончив, Джейн с притуплением взметнула проколотые горсткою серебра брови, выдохнула и взглянула на него прямо сквозь разморённо-медовое, мрачное красное горение кипарисово-кирпичных лесопарков отсветами по столу перед собою, и её коротенькая, термообработанная улыбка мазнула Марса гидролизом.  Порыв неуместного смеха вклинился меж рёбер — его, дикого, пришлось затоптать в бронхах.  Память о ней, её руки, её взгляд. — Это правда, что Мейсон был последним, с кем она говорила? — губы онемели. Они взглянули друг на друга — вцепились варкою взглядов. В позеленевшей раковине с кухни слышалось, как капало с крана, как стучало о керамические створки, на которых играл бледновитражный февральский луч. Очередной посетитель внёс внутрь волну снежного ветра.  — Думаю, да, — ответила Джейн, скашивая глаза на солнце за печатным шрифтом горячих блюд. — Вечером перед тем, как она пропала, мы встретились и сходили в Сабвей. До сих пор помню её взгляд, такой болезненный, понимающий, угасающий, что ли. А на следующий день, насколько мне известно, она заходила в «Архив», чтобы увидеться с Мейсоном. Они, смею предположить, о чём-то поговорили. О чём-то важном. — И больше никто с ней не говорил. И никогда не поговорит, — Марс с трудом задушил в себе скачок хохота; смеяться, отчего-то, хотелось непомерно сильно. — И её последний ужин — сендвич из Сабвея. Последнее, что Джемма запомнила о нём — это его беспомощность, унижение в попытках вернуть невозвратное, починить неисправное, сделать хоть что-нибудь, чтобы её задержать. Последнее, что он запомнил о ней — безразличие, отчуждённость и загадка, с которыми она и ушла. Неужели, подумал он, Джемма влюбилась в этого Мейсона. Влюбилась в пропажу без следа, в уход без причины. В густой туман, пустые салоны автобусов, вечерний холод, дарующий мурашки. Марс растёр свои предплечья руками. Если бы только… если бы только она сказала ему хоть что-то. Это словно провести всю жизнь в дороге, чтобы никуда не приехать, но самоуверенно рассчитывать на то, что не один водитель, так другой привезёт тебя, куда надо. Горло вдруг перехватило: связки сковало спазмом. Марс так отчётливо понимал, что произошло с Джеммой, почему она вступила в эту игру с Мейсоном и почему не смогла выйти, что невольно находил новые, необыкновенные, недавно совсем чуждые ему слова, определявшие это переживание. Оправдания, можно сказать. В отчаянии он почувствовал, что к яблокам глаз вот-вот подбегут слёзы, если он продолжит раскручивать этот тезис; так что он прикусил язык и дал Джейн свободу дальнейших действий. — Слушай, — она вернулась к ласковому тону, с которого начинала, — я занимаюсь пирсингом, могу тебе сделать нострил или септум, тебе пойдёт. Моя девушка умеет бить татуировки. Думай, если захочешь, обо всём договоримся. У нас дома живёт спасённая ласка, её зовут Глосси. Она по Джемме тоже скучает, так что будет рада тебя видеть. Не теряйся, ладно? — Ладно, — Марс почувствовал, как приглушённый смех в холодном синтетическом луче сменился на желание разрыдаться. — Как-нибудь надумаю обязательно. Спасибо. Откуда-то потянуло ромом и малиной; пылинки на свету складывались в замысловатые знаки. — Так… — он продолжил напирать сжатым горлом. — Почему, ты думаешь, она это сделала?.. — Почему она это сделала? — Джейн вздохнула. — Ответ прост как жизнь: она хотела избавиться от боли. А поскольку боль приросла к самой Джемме, ей пришлось избавиться от себя. Тяжело? Марс обнял себя руками. — Ну, немного. В груди переламывался лёд, наросший на бездонном озере боли, но он больше не чувствовал потребности формулировать все эти вещи вслух. Не с Джейн. — Конечно, — она пожала плечами. — Потому что ты любил её так, будто она не могла умереть. Это странное, но распространённое у «выживших» чувство. Когда кто-то, кто тебе нужен, лежит глубоко под землёй. Рановато ты все это затеял, Марс. Тебе ещё очень больно. В удручённом желании глухо и крадучись, осмотрительно, разливалась стекловидным валами на стороны вода, убегала грядами широкими, снежными назад к Тихому океану. Чайки пищали, рыдали за стенами кафе, потревоженные рассказом. Внутренность помещения наполнялась дневным неустойчивым шумом, шарканьями, стуком, пиликаньем, звоном. Перерыв Джейн кончался, и, собирая посуду и приборы на поднос, она постановила: — Джемма вряд ли появится в виде страшной чёрной фигуры в дверном проёме, но, быть может, она придёт к тебе как бездомная кошка. Но она обязательно вернётся. А сейчас, малыш, позволь ей отдохнуть. Не делай вид, будто ты знаешь, каково это. Ты не знаешь, как и никто из нас; потому что мы всё ещё здесь. Её пальцы крючковато впились ему в макушку, потрепали колтуны, но Марс стоически стерпел и это. Он вовсе не винил её в предвзятости или озлобленности, но его искусал тон — боязливый, резкий, атакующий, немного озабоченный, задетый. «Мы всё ещё здесь». Он повторил это про себя инстинктивно, снабдив момент ярлыком улыбки, повторяющей грань осколка чьего-то чужого зеркала. Захотелось приложиться лицом к кладбищенской земле родного города и сказать: мы всё ещё думаем о тебе, Джемма. Мы всё ещё говорим о тебе. Мы пытаемся разобраться, раз у тебя не получилось. Казалось, что из-за стола он встал уже другим человеком. Прикусил застëжку-молнию куртки. Пережевать и переварить изумляющую психику информацию только предстояло. Однако тёплый анкориджский денёк подготовил для Марса ещё сюрпризов — и на выходе, прямо в дверях, столкнул его лбами с Айрис. Они поздоровались, широко улыбаясь друг другу, не сопротивляясь очевидной обоюдной радости. И облегчению. Своею мешковатой утеплённой толстовкой — выцарапанные кабели пролонгировали уличный узор высоковольтных проводов — в полосочку, накинутой на шерстяное платье свободного кроя, Айрис сливалась с восходом над столбами, вязла рельефом трикотажа в расплавлённом, лакированном бризе, пригнанном сквозь распахнутость форточек. С неподдающимся объяснению умилением Марс обнаружил мазки белой туши на паутинке её тонких ресниц — и фетровую подмалёвку белёсости на скулах, ими оставленную. То, что они соприкоснулись здесь, в этих хлюпких бликах полусвета, после длительного расставания, волнительно и нежно, сосновыми иглами, ворохнуло сердце. Марс признался себе, что успел заскучать по Айрис. Хвостиком он проследовал за нею до кассы. Закупоренный шлейфом её парфюм щекотал рецепторы карамелью, но тянуло от Айрис больше — волшебством: драгоценными свечками ландышей и кустами альмандиновой ежевики, замшелою шапкой подснежников на торцах домов, букетами шалфея, восковыми вишнёвыми деревцами, что увились узорчатою тесьмой и в вешних водах ловят отражение луны, зефирными трубочками, шёпотом из замочной скважины — захотелось улечься не у могил, а на ромашковом лугу, выловить поясницей шишки, прилипнуть к янтарным капелькам смолы на коре и дотронуться до оборочки её платья. Марса полоснуло жалостью от осознания, что это волшебство обращается в ювелирную роскошь, его обвило сверкающей, неопалимой магией, и он, терзая изнутри зубами исхлёстанные, будто ветками, щёки, вдохновлённо — ненамеренно — наблюдал за Айрис, делающей заказ на вынос. Её голос шелестел листвою глубокой осени, глухой и беспросветный, как лесные чащи. Её живот стал гораздо больше, чем в прошлый раз, когда они виделись. — Не сочтите за невежливость, Айрис… — Марс ослабил усилие, которым сдерживал напиравший звон смятения. — Я просто беспокоюсь. Вы сегодня выглядите очень… грустно. Айрис подхватила пакет кексов с овсяной сгущёнкой: чудеса посыпались крошками на объеденную лепнину. Нечто прохладное пронеслось, рассосалось в её взгляде. — У свёкра сегодня день рождения, — сказала она с уже привычною улыбкой — прорезью. — Для Митча это грустный день. Мирта не пошла в школу, вместе с отцом навещает дедушку. Вечером буду их забирать. Марс быстро сложил пазлы по краешкам: дедушка Мирты был мёртв. Чувствовалось, что Айрис не любила находиться в его доме и не была обрадованна перспективе сегодняшнего вечера. Возможно, ей тоже, как и Мейсону, нужен был попутчик — по крайней мере для этого недлительного путешествия. — Береги себя, слышишь? — позвала Джейн из-за кассы, когда они с Айрис выходили на крыльцо. Удаляясь по обочине, Марс махал ей рукой на прощание. В груди разрасталась тупая боль: будто его сердце раньше всего остального знало, что он никогда больше Джейн Доу не увидит. Так и произойдёт: он не отыщет её больше ни в кафе, ни в приюте. Она пропадёт без вести. Марс гнал эти измельчённые мысли от себя, но они возвращались и звенели в нём, будто карман, набитый монетами, пока они с Айрис не вышли на посыпаемую мелкими снежинками наружность нейбохуда. Мороз стягивал кожу; неспокойный. Они поднимались к своим домам — на тупиковую предгорную улицу: пушистый снег распиливало перьями под ногами, горизонты становились мглисты, туманно-розовым сияло лоскутное солнце далеко-далеко, низко, возле контуженной черепицы клиники физиотерапии. Перед поворотом к цифрам «31» в груди взметнулась гейзером обидная отчаянность: — Айрис… Могу ли я присоединиться к Вам вечером? Разумеется, если Ваш муж будет не против. Айрис повернулась к нему, жгучий ветер со снежком дунул на неё с плеч, и она будто посветлела, задыхаясь от одобрительной благодарности: — Марс! Дорогой! Конечно, можете. Я встречу Вас вечером. А пока закончу домашние дела, — в моменте вернула былой насмешливо-игривый тон, взгляд, искрящийся от солнечного ореола.  Марс вздрогнул в налетевшем порыве песка, но улыбка, бликуя, расползлась по его лицу. За мгновение всё стало хорошо. Смех Айрис, юркающий в воздушные пути, шуршал ангельскими крыльями; даже боязно стало заразиться этим смехом-светом. Провал домов между ними был окружён купами орешника, не слишком, впрочем, ухоженными. Глубоко вдохнув свежести, Марс вернулся в дом. Одинокий дом. Свободный, пустой. Там он нарыл лимонной кислоты, салфеток из микрофибры, щётку-утюжок, органических концентратов, ведро со шваброю и принялся за генеральную уборку, паралельно думая о вещах сложных и значительных. В перебитом вдребезги одиночеством пространстве он метался в поисках хоть одной неосквернённой вещи, пьянел загромождением отсутствия, банальным необладанием. Переезд указал ему пальцем на несостоятельность хлама, его бесценность. Привидения лоскутьями висели на балясинах лестниц, обнимали вылинялую живопись, сливались с обоями, костяная пыль скелетов просачивалась в щели. Забираясь в голову, словно призраком Марс путешествовал по любимым Джеммой однажды местам, наблюдая тёмные тени на качелях, где сидели её — всегда только её — друзья, не думая ни о прошлом, ни о будущем. Почему же Айрис отнекивалась на вопрос о романтической связи между Джеммой и Мейсоном? Она не могла не знать. Хотела его уберечь? Но от чего? Перебирая черепки изменчивых предположений, изучая эссенцию диллемы, перебирая одну призму за другой, он приходил к совершенно противоположным выводам; амплитуда была просто чудовищной. Вопросы, вопросы, вопросы… После общения с Джейн с её сатурновыми кольцами по периметру лица их стало только больше.   ♪   Когда Айрис зашла за ним, было уже совсем поздно. Старые пустынные аллеи осин, окольцованные грудою сугробов, изрезанные мокрым песком, следами утраченных дорожек и путеводных нитей, секлись в недрах черноты бескрайним световым лабиринтом; по трассам в послесвете зари, затемнённым тучною ватой на юге, в конце шоссе, где возвышались в сумерках сиреневые дома среди лип и тополей, никто не ездил. Туман клубился массами, словно упавшее с высоты облако редких звёзд, скрадывал видимость. Перманентно беспокойный в костях, город беспечно спал в блаженном неведении. Чем ближе они подходили к концу долины, тем реже встречались жилые строения, магазины, заправки. Взрытые над ручьями, без устали продавливающими себе русла, снегá зловеще кучковались вокруг желобов телевышек. — Вы скучали по мне, Марс? — неожиданно спросила Айрис, немного шаркая лоферами, ведя его за собою мимо железнодорожного переезда на край города. Над плюшевой шубкою у неё висело ожерелье из зубов акулы. По какой-то причине Марс почувствовал себя ребёнком под горкой на детской площадке, который спрятался так хорошо, что его не смогли найти и забыли. Нет, он не собирался лгать или увиливать: набрав в грудь необходимого воздуха, в котором Луна линовала узористые, геометрические сачки движений, сказал: — Если честно, очень, — и его потянуло на откровения: — Ребята из «Архива» классные. Иногда ведут себя странно, но в целом классные. Но Вас там не хватает. Со скепсисом он покосился на её живот, поскольку Айрис тягостно, стеснённо дышала. — Вам точно не тяжело, Айрис? — Ничего. Пока ноги ходят, надо ходить. Как Вам мои снежные ресницы? — Они волшебные. — Знаю. Это Джемма научила меня пользоваться белой тушью. Выщербленное светило точно щурилось над ними сквозь бледную дымку в небе; они вышли к береговой линии и, двигаясь, будто беспризорники, по темнеющей загородной тишине, опять долго молчали, — и настолько рядом, что друг о друга пальцы стукались на каждом шагу. Айрис всё оглядывала горизонт, ветивер в мотыльковом сверкании и косогоры, слившиеся с песчаниками в густых камышах, она не отрывала тоскливого взора от ляпис-лазуритов океана, молчала и неустанно думала, и Марс бодро заговорил, сокращая между ними расстояние: — Как Вы думаете, я приживусь там? В смысле, в «Архиве». — Честно? — Айрис не оборачивалась, поджимала губы, сомкнутые раздумьем. — Вы совсем такой же, как они все. Непредсказуемый. Делаете всё, что вздумается. Приживётесь, конечно, коли не окажетесь через месяц-другой где-нибудь в поезде дальнего следования. — Эй! — в шутливо-обиженной манере засмеялся Марс. — Я не настольконепредсказуемый. — Да Вы что? — мерный голос ножовкою ездил по ночной тишине, с каждым вдохом всё тише. — Мне вот кажется, вы все в этом очень похожи. Помолчала и добавила: — У Вас, Марс, душа синяя. Для моря и неба сделанная. А у меня зелёное сердце. Созданное для деревьев и садов. Они пересеклись добрыми взглядами, и Марсу показалось, что в опалово-матовом свечении Айрис была очерчена розовым, точно цветущий апрель, потому что в ней не было свойств серости бетона и путаницы проходов, которые в этом городе засиделись почти в каждом.  — Вы похожи на привидение, — просипел он. — В хорошем смысле. — Ну, как Вы знаете, однажды взволнованные египтяне увидели, что Нил стал красным, и придумали себе какую-то великую казнь. Без стволов и столбов на пляже было пустынно и мутно. Некоторая ажитация не позволила Марсу положить руку Айрис на плечи. — И Вы… О, что это? Затормозив посреди дороги, он уставился на торец горизонта далеко за взморьем, где наткнулся на горящий в ночном мареве огонёк. Подошёл к самой кромке, чтобы разглядеть получше: действительно, двурогие, размазанные холмы за рифами набегали один на другой, их странно плоские, чернеющие пики казались ниже, чем обычно, такими тусклыми под Большой Медведицей, и посреди всего этого, замещая маяк, мигал тёплой желтизной крохотный квадратик. — Это дом отца Митча. Клочок тьмы сомкнулся вокруг — перекошенный заборами и волнорезами, выросшими из-под водяной структуры. — Это — дом Вашего свёкра? — уточнил оказавшийся теперь под боком Марс и помолчал, глядя ей прямо в глаза — внезапно страстно и очень долго. Но она не отвечала. — Почему он… там? Так далеко отсюда? Как мы туда доберёмся? — Митч жил там до смерти папы, — пояснила Айрис, точно не обращавшая внимания на то, о чём спрашивали. — Потом уже перебрался на остров. Видите эту груду обломков? — дёрнула рукою в сторону разрушенных навесных кусков римского бетона, наполовину утонувших в море чуть дальше побережья. — Раньше здесь был мост. Некрепкий, правда, но всё же. Давно это было. Все переехали. Теперь туда можно добраться только на лодке. — Только на лодке?.. — переспросил Марс, рассеянно глядя в синеющее морское поле, в серебристый блеск ментоловой луны и на её дорожку, на конце которой чернел крошечный участок суши с деревянным домишкой. — Не переживайте так, Марс, — уже совсем бесцветно отозвалась Айрис. — У отца Митча были свои секреты. Цепочка акульих клыков на шее прозрачно звякнула. — Вы меня сейчас очень пугаете. — А Вы реагируете совсем не так, как Джемма в ту ночь, ровно год назад, — уронила куда-то в безграничные теплынные сумерки. Марс повернулся совершенно случайно и посмотрел в её зрачки: лисий разрез цвета пены в пасмурный день, недвижность бровей — светящиеся вокруг кофейной каймы белки. — Она была так воодушевлена идеей пробежаться по поверхности пролива. Что же Вы? Не трусьте. Вдруг она схватила его за руку и двинулась вглубь песочно-мраморной пропасти, устремляясь к самому уступу, по которому, загадочно отблёскивая, распластались ракушки, мох, рваные снасти и налипшие морские звёзды. — Эм, Айрис, — Марс шёл покорно за ней, но дрожащий тон выдавал, как сильно он переживает. — Вы же в курсе, что мы не сможем перейти море по этим руинам? Они буквально едва доходят до острова! — но Айрис даже не слушала его, так что оставалось дальше негромко возмущаться; в очередной раз он почувствовал, одёргивая в панике подол куртки, что чертовски унизителен, чертовски не на своём месте. Часть города, в которой они были, показалась ему заброшенной и небезопасной, тут почти никто не ходил, не смотрел туда, где на гуаши теневого стекла возвышалось здание с заколоченными проёмами. Айрис остановилась возле руин и озарила чересчур яркой в обрамлении тьмы улыбкой, обернувшись, так и не расцепляя рук. — А если нам помогут? — своим дыханием обожгла ему шею. — Помогут? — предвкушающе, но не удивлённо. — Кто?.. — Духи моря. И, отдалившись с ветром, ступила на грань доски, застрявшей поперёк морской глотки; дерево, оплетённое дикорастущими травами, под нею скрипнуло — застонало, но Айрис встала на него уверенно. Зашагала вперёд как по канату по этим недлинным мосткам, по хрусткой нежной звёздной пыли — двигаясь, как танцуя, покачиваясь из стороны в сторону, словно тростник на сильном ветру; затем замерла у обрыва, обернулась и протянула Марсу руку. Шапка её со смешным помпоном гротескно пушилась на синяках неба, а синева по сторонам была живая и яркая — как мыльный пузырь, готовый лопнуть. Вопросы всё расползались трещинами, одним сплошным шоком застывая на покрывшихся солью губах, и голос в голове стучал мыслеформами по брусчатке; огонёк из окна старого дома мерещился неумолимо недосягаемым. Но Марс взялся за её руку. В очередной раз. Не отрывая неменяющегося взгляда, в соке которого мигали лампочки созвездий — только переливающийся всеми насаженными стеклоблоками и капителями вишнёвый свет беспеременно мерцал в рамочках глаза, — Айрис притянула его к себе, и загорелась розовато-белёсым огромная клякса Альдебарана, похожая на глиттер у неё под линией ресниц, вставшая над пустыней, и у Марса загорелись щёки, иррационально загремело душное течение воздушных под рёбрами масс, мазнувшее его холодом — звуком чужого голоса, её смеха… Вокруг зияла одна непролазная, клейкая, творожистая темнота, полное отсутствие шумов, скользкие доски под подошвой — и его рука в руке Айрис, и один за другим зажигались старые газовые фонари, и их свет казался таким же замогильным, как огни поездов дальнего следования, рисовавшиеся в сознании. И Айрис повела его за собой: в чернильную пустоту и то бездонное глоточное море, которое звало их и ждало. Обрубок моста, по продувшимся фанерам которого они побежали, те грязь и подмоклые водоросли, скользкая насыпь померещились Марсу абсурдно длинными, уходящими туда, где раздробленные невидимые ступени озарились паром, а потом заместо него стал проясняться яркий фисташковый свет, — и они оказались посреди моря. Дорожка по кокосово-лунным кочкам вдоль течений выплеталась в непроглядных омутах, по безтенистым, испещрённым плавниками перронам. Марс не испугался: он готов был встретиться с морской глубиной, впитать в себя разливающееся в воздухе сумасшествие, — но только всё равно зажмурился. Захлопали будто бы массивные двери вокзала, из тёмных проёмов поползли тени совершенно разных причудливых очертаний, волоча за собою млечное знамя, в свете взошедших лун расслаиваясь, ошпаривая… …призрак прошлого простирался над морем звуком скольжения шин. Он ещё не был реален, но был уже порождён подсознанием. Он был в нём, внутри. Он превращался из вопля роуд-трипа в тень лица без глаз, он ностальгировал по протяжному гудку, он жаждал повторения. Его сестра, руль, плотно сжатые руки, дорога в никуда, глиссада и гудок. Видение испарилось, только Марс ощутил песочный желоб под собственными коленями, и в слух ворвалось бурливое шуршание прибоя. Он открыл глаза, и лазурно-синее дно под подошвами, завившись, рассеялось. Айрис, тяжело дыша, улыбаясь шире, чем он когда-либо видел, радостно смотрела на него сверху. — Вот видите? — выдыхала она чуть прерывисто. — Мы сделали это. Топкий талый песок, шорох волн за спиною — Марс нашёл себя в уже уравновешенном пространстве и судорожно стал озираться в попытках зацепиться хоть за какую-то деталь, которая вернула бы его в реальность; но перед ним, за ним, по бокам и со всех сторон — будто бы — была только Айрис с этой своей ослепляющей и опалявшей до белоснежности ресницы улыбкой. Видя, как он растерян, она ликующе расхохоталась. Марс оглянулся: они были на огрызке суши, а вдали уродливыми громадами виснул тёмный город, с изумрудом пляжных ограждений, с рифлёными башнями, с мётлами скальных тополей, далеко видных среди равнин, над которыми терялись силуэты чаек, бестактно бороздящие небо. Возможно, приглядевшись, можно было бы различить снег, забродивший на «Коноко-Филлипс». Мысль о том, что они действительно каким-то образом попали сюда без лодки и без моста, не укладывалась в разуме, но лёгкий оттенок паники, словно под действием вина, был приятен. Островок балансировал на водах, будто надувной матрас — или спасательный жилет. Парадоксально зеленеющая, но всё ещё редкая травянистая оземь вокруг постройки плясала на перифериях в ритм танцу молочного диска. Казалось, что внутрь дома сочились поседевшие щупальца тумана, во всяком случае, у порога гнездился холод.     Практически всё, что Марс знал о странной семье Джеймсов, он узнал тогда, в том косом, вычурном, продуваемом доме давно пропавшего человека.     Поднявшись с насыпи, Айрис подхватила рукав его куртки и потянула за собою в темноту за провалом двери ветхого деревянного здания. Они вошли под неприветливо подплесневелые своды гостиной, карусель шрифтов, чертежей и заголовков, пол которой шуршал усыпанный пожелтевшими газетами, и наткнулись на Мирту: обмотанная шуршащею кофтой, девочка сидела на полу за низким японским столиком и читала гигантскую для её ручонок книжку-энциклопедию. Хороводы слов у неё за затылком глазели на Марса насмешливо-умными серпами-артериями в ответ, с едва уловимым укором. Пахло канцелярией и какао, видимо, Мирта выпила чашку перед их приходом, так что крепкий шоколадный аромат перебивал даже бумажную пыль. Айрис позвала дочь, но та не подняла головы, не отозвалась на имя. — Мирта, наш друг пришёл с тобой поздороваться, — впервые при нём Айрис позволила себе так просто повысить голос. — Будь добра, обрати внимание. Оторвавшись от чтения, девочка наконец посмотрела на них сквозь бумажные завалы и спадающую на лоб, потускневшую тёмно-бурую чёлку, и, подщуриваясь от урывками бьющих лунных стрел, упорно не отводила взгляда: утомлённого и невпечатлённого, бдительного; у неё, должно быть, затекла шея, потому что ради гляделок пришлось высоко задрать голову. И вдруг она улыбнулась так, что верхний ряд зубов показался на свет. — Привет, Джемма, — сказала она, подняла ладонь и помахала одними пальцами. В растерянности Марс попытался проследить вектор её взгляда, но, куда бы ни глянул, находил только вырезки, колонки, кипы печатных слов. «Грядёт большое природное бедствие», — гласили выведенные неровным почерком страницы, попавшие ему под ноги. «Огромное цунами скоро разрушит этот городок. Тут будет уничтожено абсолютно всё». — Мой отец вычислял всё это вручную, — внезапно поведал, видимо, Митч, загадочно молчавший всё это время, из-за спины — каким-то неестественно серьёзным тоном. — Вы, стало быть, брат той самой Джеммы. Какой приятный сюрприз, что Вы здесь. Отмерев, Марс стал постепенно приходить в себя. Свет энергосберегающей лампы мигал хаотично и прерывисто, переплетение строк напоминало разноцветные проводки динамита, Мирта молчала — сгибала и разгибала пальцы. Он обернулся и наконец увиделся с мужем Айрис, о котором много чего успел передумать. Здоровый и смуглый, ростом шесть футов, обросший бородою, но со сколом переднего зуба и веснушками, делавшими его чуть-чуть похожим на ребёнка, Митч Джеймс облокачивался на стенд с диаграммами литосферных плит, под метками ураганов с географической карты. Блеск стекал с его рубашки-гавайки и заливал развороты журналов, забрызгивал печать на брошюрах. Что-то необычное, чрезмерное было в Митче и в этом свете. Его голубые глаза походили на потрескивание молнии перед ударом. Он поднял с пола одну из газетёнок, свернул её трубочкой и подошёл к Марсу, пока тот стоял соляным столпом, не в состоянии ничего осмыслить. — Вы невероятно на неё похожи, — неожиданно постановил Митч. — Честно говоря, я в замешательстве. Марса хватило смущённо улыбнуться, потереть затылок и щёку, но не ответить. — Что это всё значит? — вместо этого стал спрашивать он и тоже приподнял голос, и тот зазвенел, пойманный в ловушку холодного ветра. — Цунами, эти предсказания… — Выясним чуть ближе к тепловой смерти, — встряла невозмутимая Мирта, не выпуская энциклопедии из рук. — О, не берите в голову эту ерунду, — настояла Айрис, а потом вдруг, казалось, неосознанно сжала в кулаки руки, буравя миртов профиль взглядом. — Говорят, гениальность и сумасшествие идут рука об руку, и отец Митча не является исключением. А за распространение дезинформации мама может лишить сладкого на неделю. Мирта и виду не подала, что слышит. Айрис посмотрела на Митча, и показалось на миг, что они обменялись холодной брезгливостью. — Сколько раз я должен повторять, — резко, но сдержанно возразил Митч, — что мой отец не был сумасшедшим. Помнилось, при виде Митча в тот вечер Марса поразило, что он был в самом деле старше, чем ему поначалу представлялось: старше, чем Айрис, на несколько лет, более зрелый и рослый, чем плод оплавившегося в морозе воображения. Деформированная дырами в крыше тень звёздчатой притолоки свалилась ему на глаза, которые приметно отдали льдом и чем-то, напоминавшим тяжёлый мыслительный процесс. Айрис, порозовевшая, распахивала рот, чтобы вновь закрыть, как будто не могла решить: сейчас закричит или расплачется, — и потом ругалась на него, этапами вздымая голос. В тот момент она напомнила впалый, искривлённый трафарет собаки-охранницы, столь явственно боялась она заблудиться в чём-то и как за край пропасти хваталась за самосознание — расслабь она кровоточащие пальцы, падение бы длилось вечность. Ссора становилась предметной, спекулятивной, до неловкого личной. «Это ты ведёшь жизнь хорошего человека, это ты крепко стоишь на земле, это ты не боишься ничего потерять». Марсу стало не по себе от тона того разговора, он молчал, как и Мирта, заставшая родительский разлад. И как сильно это было похоже на то, что он оставил в Джуно.   Когда они, наконец, вышли, недра полуночи вновь кутались в дымчатое покрывало, по тряпицам низвергающееся с отвесных круч. Перед глазами на каменистой отмели мешалось однотонное собрание целлофановых медуз, распластавшихся на пластиковых бутылках и зарывшихся во рвы. Тихо постукивали от ветра полуразрушенные ставни, в воздухе, что ждал дождя, издыхали пятна машин, через подводные пути станции далеко-далеко отсюда.  Чугач едва ли угадывался среди многочисленных рытвин и длинных логов, концентрические круги расходились над ним по небесам, создавая набухающий предгрозовой фронт. Ткань реальности разорвалась, точно бахрома в лапках ножниц, на мелкие частички, — если бы Марс попытался их собрать, они бы уже не подходили друг к другу. Он подумал, что если всё это уже никак нельзя было спасти, дом разрушится, а огрызок суши канет под воду, то тогда ничто уже не спасёт и его самого. Только внутри всё сжималось до боли зловещею кутерьмой, словно  растерзанное, брошенное, отшумевшее приращивалось на место. Митч Джеймс достал сигареты и с энтузиазмом закурил, сбрасывая пепел на иссушенную почву, а затем стал печатать кому-то сообщение в телефоне.  — Пролив вон какой красивый, когда злится, — сказал он немного безучастно. — Вон как болтает. Марс подумал о ледоставе и весеннем вскрытии льда, когда тот трескается и дрейфует до межзвёздного рубежа. Это, созданное эррозией, местечко в такое время, наверное, и вовсе исчезает. Айрис помогала вертящейся и норовящей сбежать к каменным покрытиям полуночи Мирте надеть рюкзак. Пряно пахло пачулями и костровым дымом, что с упоением, будто птица червями, лакомился окантовкою берега. Марс зацепился перчатками за деревянные колья, понадеявшись спрятаться в тени, но неопределённые облака, высоко стоявшие над водным раздольем, в далях, где поля замыкались линией шпаловых зебр и рельсов, уже расходились, и на пластину безрубежного моря реяло бледное сияние, как всегда бывало в сырые, застойные зимние ночи. Холода неизбежны. На манжетах оседали хрупенькие снежинки, они молчаливо таяли в торнадо и вихрях, стоило поднести руки к лицу. Остатки горячего воздуха превращались в воду на выдохе, капельки мороси оползали на волосах. Всё выше роились огни, они подмигивали, меняя вектор, а мимо них несло назад красных гигантов на пылевых кольцах. Понизу шатались два тревожных сквозных алмаза, тяжело, один над другим приделанных над водою, — там, где торчала из воды белая башенка Авроры.  Внезапно в урчании барахлящего океана раздался плеск: такой звук стучания по воде, словно кто-то только что нырнул в море. Втроём они замерли на секунду, а потом у Марса больно дёрнулось в сердце. Он отпустил ограждение, и оно покосилось под ним угрожающе, готовое рухнуть. — Мирта! — закричала Айрис. В голове гудело как после контузии. Они рванули на задний двор, обогнув крыльцо, быстро побежали на звук мимо неритмично и глубоко вздыхавшего монолита океана, обдавшего их своим холодом и запахом замороженного масла, опять над которым переменила место Луна. И тут Марс увидел в снежно-красной мгле очерченную проблесками фигурку, на коленях, спиной к нему, по самую шею стоявшую в море, и водянистый ураган всё сильнее и сильнее тянул на дно её, размачивая одежду в пене, делая частью своего бездонного мира. Это была Мирта, косички её измялись и были взъерошены влагой, и сама она постепенно набиралась влаги. В море она выглядела ещё более маленькой — и ничтожной. Беспорядочно танцующее в груди сердце охватила немая паника, разбегаясь по телу чем-то мокрым и горячим. Мирта не тонула — он сразу понял это. Нутро океана заглатывало, выцеживало её; пыталось, по крайней мере. Но она в нём была как рыба в воде. Первым в себя пришёл Митч: кинулся следом за дочкой в океан, и в этот же момент застывший морозом воздух пришёл в движение метким порывом ветра, задев наполовину съеденные тьмою куртки. Мирта не двигалась, продолжая цепляться за горизонт, её поматывало от влаги и холода, но она не тонула. Митч схватил её и с силой надавил на детские рёбра так, будто бы вода из них могла просто выжечься, и их обоих на миг залило толщами ледяного синего океана. Марс наблюдал за ними с берега, медленно теряя самообладание. В висках покалывало и он понимал, что сейчас, под неплотною тканью одежды, кожа начинает покрываться красными пятнами. Когда Митч с задыхавшейся крупицами соли Миртой выплыли на берег (каждое движение — нервозность на острых камнях), кроме их шумных, оголтелых вдохов не стало слышно ничего, повисло раскалённое дыханиями молчание, лишь из отдалённых углов гулко доносились шероховатость и скрежет птичьих агонических воплей, и на иссиня-морскую плитку пляжа полупрозрачными отсветами стелились эфирные бежевые, как персик, люминесцентные полосы. Айрис сорвалась с места, тут же рухнула на песок рядом с Миртой. Взяла её ледяную руку. Та отшатнулась, вырвала её. И опять, не сладив с бронхами, сплёвывая остатки жидкого мрака, упала прямо на землю. Неудержимо катившиеся слёзы застилали её глаза, каждый всхлип отпрыгивал эхом, мокрый насморк затыкал дыхание; море в ней разгуливалось, а всё не могло найти выхода. Марсу хотелось подойти к Айрис, оторвать её руки от дочери и, обнимая, прижать к себе. Но он не смог.   Об этом моменте они никогда больше не заговаривали впоследствии.   Неслась вода мимо берега. Изумрудное озеро, в которое превратился Анкоридж, за кромкою меркло. Послышался ещё один плеск.  — О, тюлени?.. — рассеянно удивился Митч, которому песок попал в рот и горло, и они обернулись к воде, гремучей, словно ядовитый газ, из которой крошечными горками высовывались глазастые, поблёскивающие головы. — Тут лет сто, наверное, не было тюленей… Невидимость границ океана наполняла ощущением безвыходного пространства, бодростью и твёрдым спокойствием снежных вершин. Сухой чистый воздух покалывал нос инеем, предчувствие заморозков, пробираясь в сосуды, покалывало лёгкие. Тонкие ароматы жасмина, свежеспиленного дерева, озона и креозотового куста, будто растворённые в воде, напоминали о поездах и железных дорогах… Островок, наконец-то, выкинул их — отхаркал, подавившись. Время близилось к двум часам ночи. Марс посмотрел в воду на прощание и не увидел там своего отражения.   «С днём рождения, Джемма» — тихо сказал он.