к югу. лес, побережье, матча

как мне забыть всё, что было возможно ли это? тонкие ниточки в вышивке стали цветком когда он расцвёл, тебя уже не было рядом снег под ногами растаял но выпал другой хрупкий колючий прозрачный каким он и был с россыпью птичьих следов и кошачьих лапок дзёси икита

 

☘️

  Марс и Джемма — в бегах. К аномально прохладному вечеру они доехали до Анкор Пойнт и решили переночевать на нормальных кроватях в одном из местных гостевых домиков. В винтажную лирическую желтизну кабины вошли тихонькими услужливыми мышками, расположили сумки под тумбочкой. Марс занял место у окна, из которого на него лился, стачивая воздух и перебиваясь кусками трескучего солнца, осекаемого эмалью дождика, топлёный, будто сгущённое молоко, закат. Джемма раздобыла у хозяйки чай с пригоршней смолистой хвои, а также печатную карту местности, и, возвратившись в кабину, расстелила её на колченогом столе. Цветными чернилами стала делать заметки у определённых ориентиров, да так увлеклась, что задрала рукава — оголив запястья с ежевичными ссадинками, — стала обсуждать исследования, легенды, сокровища, истории, культурный ландшафт, всё, что ей когда-либо рассказывали, время от времени томно хихикая, прижигая зубастой улыбкою сверху вниз. Название поселения «Якорный мыс» произошло, согласно её словам, из локальной легенды: капитан Джеймс Кук, пытаясь плыть на север против сильных приливных вод, потерял здесь большой кеджевый якорь для мелководья. Джемма обвела на карте несколько точек — место для ловли моллюсков, место для наблюдения за нерестом, место, с которого открывается вид на четыре действующих вулкана. Нервно царапавший края карты ногтями Марс очень внимательно слушал и зачем-то всё-всё старался запомнить. Джемма рассказала, что местные операторы чартеров спортивной рыбалки устраивают на берегах реки и залива соревнования по ловле крупного палтуса, лосося и другой промысловой рыбы. «Но тут особо не на что смотреть», — заметила она с ноткою небрежного отвращения в голосе, пропуская десятки рыболовных магазинчиков на карте. Калейдоскоп мерзлоты Анкор Пойнт, его лиственных лампадок и кожуры солнца в протяжённой тесьме свода, занёс их двоих на пляж национального парка, где они смотрели в умирающем закате на аппарель для спуска судов. Пока Джемма возилась с табличками у площадки для кемпинга, что-то выведывая у туристов, Марс тонул в песчанике и с бессмысленной пристальностью следил за волнами залива Кука, за трактором, что спускал на них лодку, потом за туманившимися голубоватым силуэтами гор, словно натыканных стручками пионов, за пристанью в координате, где обширная поймою речка впадала в океан. Темнело, вдоль Анкор-Пойнт-роуд не зажглось ни единого фонаря, стоянка для автодомов обесцветилась без огней, и за телеграфными башнями терялась в сумрачной августовской мгле пустыня голых рафинадных берегов, разграбленных белоголовыми орланами. Насквозь промёрзнув за долгое стояние на берегу, Марс побежал по припыленной августовской траве к кемпингу; океан уже двигался, всё плыло под ним, набережная косяком отходила прочь, валилось назад марево-тёмное городское ущелье… Джемма ждала у поворота. За её висками киснул светящийся месяц, лучи рябью размывались на кремовых, кипельных волнах. — Что насчёт твоих друзей? — вдруг спросила она, пока шли до гостиничного домишки. — Кто-нибудь решил остаться в Джуно? Она казалась спокойной и совсем не зябнущей, только Марс едва не пританцовывал от ночного холода, сунув руки подмышки. Здания «якорной точки» таращились на них фасадами, обросшими глазницами в балконах и лоджиях. — Да, — без зазрения совести солгал Марс. — Много кто, на самом деле. — Правда? Как они там вообще? — Хорошо, — с усилием ответил он и сжал кулаки так, что ногти поранили кожу. Не хотелось, чтобы на Джемму навалилась увесистость понимания, что кроме неё у него никого не было. Никаких друзей, никаких приятелей, ни одного контакта в телефоне. Да и её-то самой у него уже практически не было тоже. Сам не заметил, как начал что-то придумывать, рассказывать: сбивчиво, торопливо, далеко не так гладко, как хотел бы. Про одноклассников, оставшихся продолжать родительский бизнес, вытягивать семейное дело. Джемма слушала с обтекаемою улыбкой, не закурила, хотя ситуация располагала. И Марс решился спросить: — А ты завела новых друзей в Анкоридже? Приземистые склады и продмаги и цепочка цепляющихся друг за дружку домов на сваях вынырнули неожиданно. Между мшистыми корнями, обступившими раскисшую дорожку, шныряли сумрачные тени. Джемма рассказывала о клочочке своей жизни гораздо более уверенно, словно повторяла идеально заученное доказательство какой-нибудь математической теоремы, хоть и немногословно. В городе ей не удалось найти компанию на учёбе, но зато на подработке, в магазине виниловых пластинок, она отлично поладила с коллегами. (Пусть голос её на этих словах стал таким же сухим, как валежник промеж стволов). — Обещай, что заведёшь друзей там, где бы ты ни оказался, братец, — попросила Джемма. (Так же тихо, как шелестели хворостины в буреломе за гостиницей). Марс кивнул, поджав губы, потому что не очень хотел обещать неисполнимое; он чувствовал, кроме того, как невольно заводится. — Никогда не был в этом хорош. — Просто пообещай, что не будешь один. — Угу. — Знаешь, может, если мы все вместе переедем в город побольше… — В Лос-Анджелес? — Марс усмехнулся. Джемма запнулась, как будто не могла разлепить нужных слов из общей пластилиновой массы. — Ты фильмов пересмотрела, Джемма? Инфлюенсеров в соцсетях? В Лос-Анджелесе всё магическим образом наладится, да? Джемма хрипловато рассмеялась. Но ничего не сказала. Мимо них напыщенно выстраивались деревья, наступали сквозь лапчатку и крапиву. Увязшая во тьме разлапистых, рассыпающихся ветвей Джемма осматривала созвездия над хвойными вершинами. У Марса всегда было ощущение, что она умеет определять время по лесу так же, как другие определяют его по солнцу. В кабине, наполнившейся хрупким биением мотыльков, Марс быстро и крепко заснул, а Джемма осталась допоздна в хозяйском домике обсуждать маршруты. В обед она ворвалась в комнату и отбросила остатки тёплого сна с шорохами прибоя и кислинкою на языке; её лоб окаймляли пластмассовые солнцезащитные очки с диоптриями, а шею — старинный медальон, найденный на одной из анкориджских барахолок, она сменила одежду на тонкую паутину чёрного матёрчатого платья, и она была всё такой же реальной и удручающе осязаемой. По утрам от неё всегда пахло чем-то косметическим — она любила долгоиграющие ароматы с токсичными химикатами в составе, — но к вечеру запах скатывался в охлопок сенокоса, денима и табака разных вкусов. Хозяйка сказала, что она конкретно намудрила с маршрутом после Клэм-Галча, однако это кратно больше было виной истории алеутского народа и кладоискателей, что возводили поселения и прокладывали дороги. Из клубка асфальта помогла выбраться цифровая карта в смартфоне Марса, которую он внимательно сравнивал с бумажной, пока они двигались по Аляскинскому шоссе номер один. Седан качало под защитою слабых, болезнетворных солнечных лучей, рукав пчелиной расцветки торчал из прорези между сидением и дверцей; надорванный, украшенный булавками и значком с тремя треугольными кошачьими мордами — последнее, что осталось-досталось от одноклассников. На память. Застиранная-перестиранная толстовка, которую он постоянно таскал в школу. Тёплая одежда клеилась к груди, молниями-застёжками намертво скрепляя шерсть с кожей. Карта путешествовала внутри салона с рук Джеммы на колени Марса, с коленей в бардачок. Седан сумрачно заморозился, когда на стоянке Джемма, выдувающая ёжиков из дыма, открыла все окна; было спокойно, свежо. — А ты в море будешь нырять? — шёпотом спросил Марс, не отрываясь от жёлтого мыла-шарика на ниточке за окном, пчелиный рукав трясло и разжёвывало. — Оно ведь уже остыло. Джемма не подавала ни сигнала тревоги, окутанная запахом персика и никотина. Прищурилась, словно всматриваясь в самый дальний из дорожных знаков. — Ещё бы. Дорога, сделав последний заворот к востоку вдоль обрывов, возвышающихся над заливом Качемак, вывела их к панораме длинной полосы суши. Хомер с разбитой линией побережья блестел в мраморном налёте колонн, на которых держались крыши, переливался перламутром синий-синеющий бриз в приморских аллеях с ломтиками лимонов поверх, слышался кипарисовый вздох — то было палящее солнце зенитных лучей, всепроникающая жара, настигнувшая в конце лета. Центр города раскинулся вдоль Пайонир-авеню на пологом холме, между высокими кручами на севере и заливом на юге.  Солнечный омут скользил по круговым дворикам, заплывал в переулки и бился о нотными станами протянувшиеся провода, застревал в ногах. Двое суток, вплоть до второго сентября, они ночевали в машине и обследовали Косу. Ходили босиком по серой гальке, забирались на кремнистые косогоры, ловили светлячков над порослями папоротника и шелковистого хвоща, вместо завтрака питались яблоками и бризом. Окрестные холмы, конусообразные, походили на сейсмические складчины, а окраины заповедной долины щетинились снастями, крюками, рыболовными сетками, по беззащитным твердям их разрослась пшеница. Некоторые приезжие с пузатыми рюкзаками разбивали наглухо закрытые палатки прямо на пляже. Бронировали рыболовные чартеры, брали напрокат удочки и катушки, чтобы попытать счастье в лагуне Косы, которую они с любовью называли «рыболовной дырою». Джемма носила кроп-топы в рубчик — из-под тонкой ткани широкого ворота вываливались косые плечи и углы худосочных ключиц, — корсажи, покрытые кружевными лентами, обвивали её торс, заглатывали джинсовые шорты с аппликациями страз в духе нулевых. Она мало смеялась, мало говорила. Измеряла пальцами выброшенных крабиков с тем же усердием, с каким энтомологи изучают коллекции жуков. Несколько раз она столкнула нерадивого братца в воду, Марс потом долго выжимал футболку на мягкий песок, пока солнце пригревало спину. «Может, хоть так загоришь», — отшучивалась Джемма. Ей в самом деле понравилось шагать по кварцевым безликим дюнам, коралловому храму усталых осколков, где ни одна мгла, что пахла ржавчиной и войлоком, не смогла бы коснуться кожи, и сковыривать ступнями верхний слой дёрна. Она бесстрашно рассматривала колосья, дыры в потускневших полотнищах, укрытых плотными слоями паутины, крупных морских звёзд, размером с раскрытую её ладонь каждую, медные трупики медуз, затаившихся под камнями, пенные гребешки, что пасущихся овечек. Лёгкий прибой смывал её следы на влажном иле. После быстрого погружения — вода была слишком холодной для купания, — вокруг лица её космы грифельных прядок свисали с выступов над бровями, как лава, кисея полотенца серебристо мерцала на теле. Пляжная мелодия нарастала гудками крейсеров и надрывным чаячим стоном, покуда хрипом не иссякла на обнажённом каменистом дне. Марс прочистил горло, но слова, которые он репетировал несколько дней, застряли в трахее.  — Я всегда удивлялся тому, как быстро твоя одежда высыхает после выхода из моря, — привлёк он её внимание. Джемма впивалась глазами в протёртую проволоку — водянистым по металлу. — Есть какой-то секрет? Подумал, что если бы попросил в это мгновение: «бросься в океан» — не договорил бы последнего звука, как Джемма уже падала стремглав в чёрно-голубую бездну. — Помнишь, в детстве я провалилась под лёд? — по тому, как сжались её челюсти, было понятно, что вопрос ужалил. — Не помнишь, конечно, маленький был. Она достала сигареты и закурила отрывочными затяжками, изредка стряхивая на почву под проволокой длинные столбики пепла. — Мне было девять, папа взял меня на озеро, лёд проломился, я упала, — вновь заговорила она… и её понесло. Она вспоминала сбивчиво, словно боялась остановиться, непоследовательно — и как-то отчаянно: — Я тогда ног не чувствовала. Папа привёз меня домой, никого не было, он снял с меня ботинки и нижнюю одежду. Придерживая за локти, водил туда-сюда по комнате. Помню, как хватала ртом воздух. Даже когда согрелась — а тело отогревается очень долго, — не могла отойти от шока. Мне просто было нечем дышать. Было правда очень страшно. Ты и представить не можешь. Последние слова отзвучали горестно, словно оставили на языке щиплющий порез, а за ним — шрамик. Курила она с таким видом, точно исполняет тяжкую повинность, вгрызаясь зубами в сигарету, вдыхая как можно глубже; за два дня Марс напитался никотином больше, чем за два года. Если при виде чёрной темперы в море ужас был стреляющим, чётким, то при новом откровении сестры Марс ощутил его необъятным, всепоглощающим, липким и засасывающим в пропасть, на дне которой барахталась маленькая Джемма, провалившаяся под лёд. Живот до самых бронх затопило тревогой, которая, впрочем, сразу сменилась на чудовищную нежность к сестре. Он, наверное, был рождён проклятым понимать таких людей, как она. Он всё знал, чуял, о чём она думала постоянно, но не был уверен в том, как скоро она собирается насовсем покинуть Землю. И не верил: упрямо и яростно. Он хотел хоть раз обнять её. Хотел попросить: выброси бритвенные лезвия, которые хранишь в косметичке. Положи бинты и перекись водорода обратно в аптечку первой помощи. Расскажи мне, что случилось. Но он не смог. Это ощущение того, что сейчас, здесь, с ним, маленьким беспомощным братиком, не воспринимаемым всерьёз, она была несчастлива, оказалось просто невыносимым. Папа говорил, что они друг друга стоят, оба своенравные, оба несговорчивые, оба этого никогда не признáют; он находил в Марсе черты старшей дочери — тот так же ухмылялся краешком рта, а улыбаясь, показывал смешные клыки, и так же хмурился — одной бровью больше, чем второй, — но и подумать не мог, что Марс просто подражает старшей Катуар изо всех сил. Перед поездкой он обнаружил отца в отражении, стоящим за его спиною, когда смотрелся в зеркало. Тот положил тяжёлую ладонь ему на плечо и сказал, что в его взгляде поселилась пара грелок, ещё наполненных кипятком подростковой жестокости — с каждым годом он будет всё сильнее походить на сестру, а тепло на дне зрачков перекипит в прохладу. «Это называется взрослением». — Куда дальше? — иногда спрашивал Марс перед сном, но ответ Джеммы был одним и тем же. «Куда-нибудь». Куда-нибудь, повторял Марс про себя. Джемма так боготворила открытую дорогу, что слово «куда-нибудь» казалось ей земным раем. В культурном центре Пратта она повела его на лесную экотропу, по тропинкам, вьющимся среди деревьев и неприметных кустов, вдоль стебельков которых в ежедневной суете бегали малиновые цветики. Переполненный впечатлениями, невысказанными чувствами Марс тихонько семенил позади, смущённый: ему представлялось, будто он облит дёгтем и пачкает всё, к чему бы ни притронулся, и наверняка оставляет за собою полосу грязного следа. На другой стороне залива можно было увидеть государственный парк с ледниками, горами, защищёнными бухтами для гребли и обширной системою пешеходных маршрутов. Синеву тоскливо полосовали каякеры на водном такси. Они проходили художественные галереи, сувенирные лавки, проспекты с ресторанами, свежие морепродукты из которых не могли себе позволить, а потому питались в основном сендвичами из фургончиков с едою. На скоростную трассу вдали Джемма смотрела с тем же волнением, что проявлялось в чертах её при виде утёса из детства или почерневшей солёной бездны: они её просто завораживали. Всё казалось бесполезным — гулять, озираться, понимать её, не понимать её, ссориться, мириться. Джемма отыскала на картах магазинчик с матчей и была шокирована, когда узнала, что Марс никогда не пробовал этого чая. «Ты серьёзно? Каждый зумер должен попробовать матчу», — с зудом нетерпения восклицала она. Наполовину ушедшая под землю лавка матчи была отреставрированной с начала двадцатого века железнодорожной мастерской; лестница обвилась засохшими черенками винограда, стены терассы украшали ракушки и вилочковые косточки желаний на тонкой верёвке, порог оброс сорной травою. Матча на языке была терпкая и горчила. От напряжения разболелась голова. Джемма набрала мороженого с разными добавками и тыкала Марсу ложкой в рот, как делала в детстве. Он весь замарался, матча салатными следами окропила единственную сухую футболку, но дело было не в неумелости, а в том, что Джемме хотелось повеселиться. Пока вытирал салфетками рот, ужас снова свернулся где-то в желудке плотным коконом озноба, точно окунутый в холодную глину. Этот страх потом возвращался снова и снова. Довольная Джемма улыбалась под масляными лампами так, что глаза утопали в изгибе, уголки рта подрагивали — так натягивалась кожа, собираясь порваться — да влажно краснели политые бальзамом губы.   Ночами из окна седана было видно, как виснут и куда-то распыляются в звёздном небе два крупных, неподступных мерцающих огонька, мутно-фиолетовый и сумрачно-алый: это самолёты улетали к материку куда-то за континент. Они спали в корабле на колёсах, на окраине полуострова среди бесчисленных тополей. Они спали, будто паря где-то в звёздном небе. Некоторое время Марс в компании подожжённого керосинового светильничка караулил сестринский сон, а затем сдавался — дремал сам. Было так тихо, что порою казалось, будто он слышит своё сердце. Тьма льнула к дверям, мотыльки бились о лобовое стекло, стрекотали сверчки: Коса была наполнена музыкой. Снилась зима, заблудившаяся в заросших холмах, застающая врасплох зима, голодные призраки, руины поверженных улиц и станций, люди-невидимки, сидящие где-то в паромах, что, курсируя по Качемаку, кромсали его моторами на рубцы и потёки.    Сентябрь окатил зноем, и вид пляжа за окном становился всё более жутким: высохла почти вся земля и после — растрескалась, в рытвинах и канавках скопилась, как заразная кровь, оставшаяся после отмели вода, от неё песочными паутинками разбежались трещинки, в них плодились всевозможные насекомые. С закученного неба сыпалась кутерьмою штукатурка влаги — и, в конце концов, весь залив зацвёл. Местные ставили брезенты над огородами, запирали колодцы и сараи, накрепко закрывали двери теплиц, словно в нервозном, конвульсическом ожидании шторма.    Джемма решила ехать ночью. Луна скромно освещала шоссе сквозь морось. Снаружи салона слышен был неброский стук дождя, свист прибоя, дворники скрипели по поверхности лобового стекла — мрак непогоды постепенно настигал, следуя по пятам, словно хищник. Металлический крест, подвешенный на зеркальце, на каждой оплошности шоссе подёргивался под силою резинки. Мобильный Джеммы, вечно почти полностью разряженный, булькал сообщениями, которые та просматривала и оставляла без ответа; судя по судорожности, с которою она каждые пять минут переключала радиостанции, ничего приятного в наполнении уведомлений не было. Безумно, отчаянно хотелось о чём-нибудь поговорить, отвлечь мозг: спросить, как дела, чем Джемма занималась и жила после их последней встречи и что планировала делать ближайшие два года, — почему-то в горле костью встала уверенность, что именно в течение этого срока они и не встретятся вновь. Так почему же ты нас оставила? Удалось ли тебе обрести то, за чем ты так рвалась уехать? Счастлива ли ты теперь? Вслух Марс, конечно, не проронил ни слова. Только бы навлёк очередную ссору. Седан свернул с Восток-Энд-роуд на небольшую заправку недалеко от Фриц-Крика. Барахлящая магнитола не особо помогала в разговоре, жужжа статическими помехами. Сникали в предчувствии непогоды каштаны, гнулась к почвам боязливая пшеница. Джемма быстрым, отточенным движением подрулила к ближайшей колонке, визг шин подобно стенам цунами нарушил вяжущую тишь окраин. Молча она заглушила двигатель, и гул автомобиля стих. Наконец, бросив зыбкий исподтишка взор на брата, выскочила из машины. Марс, следуя за сестрою, ворвался в прохладный полуночный воздух, чтобы размять ноги. На заправке было зловеще пусто, потолочная подсветка обугливала две их тени; это было место, воспоминание о котором исчезает быстро, мимолётное, сама пустошь, забавный аппендикс планировки межгородского пространства. Марс, в общем-то, не удивился бы, приведи этот кривовато залитый асфальт их к краю света. Земная спутница мирно огибала планету. Джемма стояла у бензоколонки, заполняя бак с не большей осторожностью и монотонностью, чем при любой другой обычной работе, и курила — на этот раз пылко, совсем не аристократично, держа сигарету двумя пальцами, и в итоге прикончила за пару затяжек. Тишину между ними усугублял звук льющегося топлива — ровный поток, казалось, ни с чем не связанный. Марс наблюдал за полётом окурка, немного дрожа и пытаясь понять, что у Джеммы сейчас на уме, но она стояла спиною, скрывая лицо за взъерошенными мятными волосами. И то, как она стояла — неподвижно и непоколебимо, словно ничто в мире не могло заставить её отвлечься, словно высвеченная фотография, — по какой-то причине причиняло Марсу… боль. Раньше они разговорились бы в такой ситуации; раньше они разделили бы пространство, не задумавшись об этом. Но теперь они словно стали чужими. Потому что прошло два чёртовых года.   — Джем, — позвал Марс, на этот раз его голос был твёрдым, лишь слегка пронзённый уязвимостью. На этот раз Джемма не дрогнула, не напряглась, не оторвала взгляда от задачи. — Что? Марс на мгновение замешкался, чувствуя приток спазмов от её интонации, уставшей, выжатой. Жёсткость в голосе ясно давала понять, что она не готова ни к чему, кроме того, что уже было сказано. — Я просто… я подумал, что мы могли бы поболтать, — начал он, придерживая мягкие, хрупкие слова на нёбе. — Поговорить о… Ну… Я думал, что эта поездка будет другой. Что мы могли бы… — Поговорить о чём? — перебила Джемма резко. Она повернулась к Марсу, её взгляд потемнел. — О чём поговорить, братец? Думаешь, мы можем просто продолжить с того места, на котором остановились? Марс сглотнул, в горле, перемазанном желудочным соком, пересохло. Измотанный вид сестры был словно удар по лицу, но за гневом в её помятой позе скрывалась печаль: между ними лежала пропасть двух лет страха, обиды, отчуждения и забвения, выгоревшие цвета, пропадающие воспоминания. Семена, посеянные в день отъезда Джеммы, понемногу давали кровавые всходы. Ей принадлежал этот полуостров, этот целый штат, или тот, или другой, — но никакому месту на свете никогда не принадлежала она.   Джемма не стала дожидаться ответа; когда вернулась к насосу и выключила его, её рука слегка дрожала. Она больше ничего не сказала, села в седан и снова завела двигатель. Тишина вновь стала гнетущей — но в то же время знакомой. Они всегда так делали: избегали, отвлекались, притворялись, отдалялись, отдалялись, отдалялись… Марс вернулся на пассажирское сиденье, вытирая ни с того ни с сего выступившие слёзы. Его немного трясло от ужаса, сочувствия, тревоги. Машина с рёвом ожила, и они поехали дальше, в ночь. Звук двигателя сливался с показавшимися мягкими помехами радио. Марс чего-то боялся, это было его последнее несовершеннолетнее лето, и всё должно было стать по-другому отныне, но он не мог в это поверить. В полусне истощённый умственными махинациями мозг начинал подбрасывать странные мысли. Ночь тянулась всё длиннее, и огни города постепенно уступали место тёмным, безжизненным просторам сельской местности. Дорога впереди была пустынна и утягивала далеко в неизвестность.