к югу. чайки над фриц-криком

      

☘️

Сентябрь встретил их плоской прибрежной, на разноцветные мили лишённой каймы городских строений, полосою Фриц-Крика; вдоль автострады выколотил молочные и изумрудно-зелёные прутья заборов, залил пеплом каменистые пляжи. Автострады, облизываемые ночной моросью, слились в миражную рябь однообразия. …транзитные пространства, затерянные заправки, ретро-бензоколонки под ярким неоновым светом, висящие над пустым перекрестком светофоры; ладонь, наполненная гладкими морскими камешками и капельками стекляшек, дикие полевые цветы и галька, бережно выложенные на старом деревянном столе… небеса, облепленные мягкостью пыльно-розовых, персиковых, сиреневых и дымчато-голубых тонов… и вот дорожные знаки STOP на краю безымянных трасс стали одними из немногих насыщенных контрастных пятен на дороге, выбивающихся из общей пастели. Марс поправлял ремень безопасности и старался не ёрзать, хотя тишина царапала нервы, словно до отметин сжавшаяся, торчащая кончиком леска, умоляющая о том, чтобы её дернули, — к моменту, как машина стала тормозить, он уже полулежал на заднем сидении, озаряемом люминисценцией сквозь иллюминатор окна. В муторном полусне слышал он плеск воды на Хомере, неумолимые каскады, подтачивающие мыс, хруст ветвей в канавках на асфальте Восток-Энд-роуд. Руки Джеммы потряхивало — всё остальное было в порядке, но руки её выдавали. Она переживала, настолько, что её трясло, и ночь тревожно багровела по её обкусанным ногтям. — Куда мы теперь? — Марс сжимал пальцами пропитанный копотью рукав-пчёлку. — Куда-нибудь. Господи, просто куда-то. Автомобиль рывками мчался вперёд, словно испуганная лошадь. У Марса сжался желудок, при спуске с крутого склона он смотрел, как приближается кирпичная ограда, и закрывал глаза, моля бога, чтобы не разбиться. В детстве Марс считал, что всё к востоку от их маленького городишки похоже на Калифорнию: большие, разросшиеся мегаполисы, джинсово-голубой океан и загорелые люди с забавным акцентом. Его удивляло, насколько велика и лесисто-пустынна оказалась остальная Аляска, сколько этих безымянных поселений ютилось в пространстве между заправками. На юго-западном побережье Кеная всё было практически одинаково: деревянные дома облупились и поседели, деревья все одного оттенка малахита. Те же серые облака, те же угрюмые, небритые мужчины в клетчатых рубашках. Он не знал, что Анкоридж за пару лет разрастётся куда многолюднее, и он ужаснётся больших дворов и светонепроницаемых толп в даунтауне, и он струсит перед башней бизнес-центра, и будет расшибаться о встречных с куполами зонтов и капюшонами, ещё не умея ходить по тротуарам. Они совершили очередное паломничество к сонной, выгоревшей на солнце заправке под шатром неоновых клякс, неуверенно мерцающих в предрассветных сумерках. Внутри обелиска — круглосуточного магазинчика, который Джемма назвала «ночником» на манер их отца, — бушевали кондиционер и флуоресцентные лампы. Сквозь линолеумные ряды она побрела к отделу с закусками, скользя пальцами по пакетам с чипсами, коробкам с батончиками, герметичными под принтом американских звёзд. Только её взгляд упал на ряд мороженого в морозилке внизу, нечто там — нечто крошечное, глупое, летнее — заставило её замереть. — Помнишь, мы как-то пытались в тайне от мамы приготовить собственный фруктовый лёд? — вдруг спросила она, и отёкшие щёки поднялись до глаз. Марс хмыкнул, устало хмурясь, пока искал хоть что-нибудь знакомое в морозильной камере, как своеобразное ритуальное упражнение. Особыми надеждами на разговор он себя не тешил. — Тот, что превратился в отвратительное фруктовое пюре? — Наверное, потому, что ты забыл добавить лимонный сок. — Или потому, что ты насыпала туда сублимированного острого соуса. — Это был всего лишь эксперимент. — Это была настоящая война, Джемма. — И ты всё равно всё съел. — Я не из тех, кто сдаётся. Момент был… странно сладковатым. Словно шаг назад в (неудачно) слишком хорошо сохранившееся воспоминание. Они оба стояли, глядя на морозильник, и ни один из них так и не потянулся ни к чему. Вскоре Джемма снова заговорила:  — Что, если теперь мы другие? Марс не дрогнул. «Так и есть», чуть не сказал он.  Джемма стала другой. Она весила меньше, чем когда уезжала, и волос стало меньше на её голове, некоторые из них побелели. Удалённые переписки, новые знакомства, заснеженный Анкоридж и сотни прочитанных книг составляли её сущность в его представлении. Огонь, ацетон, бензин. В отражении холодильника они пребывали, как были, два рудимента измученных поездкою — или разлукой — тел, а память поверх наслаивала что-то старое и что-то ненужное. Полночная морось сменилась ливнем, грифельными каплями дождь валился с таза над тучами, шипел. В лужах Марс видел отцовское лицо, мост между берегами Джуно, перекрытый порт, отсутствие, расставание. Для него была очевидной и закономерной череда потерь, непременно приносимая летом — каждым. Незнакомый пожилой мужчина около «ночника», пережидая непогоду, рассказывал про ухудшение экологии и про то, что любовь к жизни — это любовь к подобным, плохим дням. Он подошёл к ним с Джеммой, когда они заправлялись у колонки, и попросил закурить — вопреки принципам Джемма поделилась с ним сигаретой.  Его дёргало от ветра, позвякивая клёпками на корешке бейсболки. Скрип стоял сильный, кричащий и вымазанный в лунном блеске, сливался с его хриплым баритоном. Марсу он показался вежливым, добрым и немного расстроенным. На Аляску приехал недавно и в первый раз, обживал местное фермерское хозяйство, ещё не привык, что дети здесь баловались табаком. Господу ведомо, сколько бы ещё он там наговорил междустрочьем, но потом он испарился, и голос его, скрипучий, обратился местностью и плыл вместе со старым седаном по автотрассе, развёртываясь горами национального парка, наматывался на колёса. Впрочем, они заставили себя оборвать это маленькое, мчащее по заправочным площадкам слайд-шоу ближе к западу, на извилистой конечной дороге, в мотеле, угнездившемся в промышленном парке, — там и переночевали, сэкономив на позднем заселении. В номере, где они слегли на двуспальный матрас: потому что вымотались для споров с администрацией и потому что больше негде было спать, Марсу приснился конец света. Качемак к утру стал синим, обдуваемый со всех сторон, помрачнели и звёздным просо растерзались прибрежные аллеи с малиновыми гроздями фонарей и осветлёнными лентами трапов. Побережье было пасмурное, и они сели на краешек кровати поближе к окнам — посмотреть, как дождь заливает гущу мертвецки-белёсого сада. — Что тебе снилось? — спросила Джемма. — Страшное что-то? — Да нет, ничего такого, — Марс подавил усмешку, старательно рвущуюся на свободу. Глаза сестры оставались застывшими и озабоченными. — Ты кричал, — молчание. — Приснилось, как что-то случилось? Что-то плохое, да? — Ничего не приснилось. Джемма вышла курить на террасу. Марс, снова молча, снова упрямо, последовал за ней. Тишина, свернувшаяся недосказанностью между ними, томила сердце. Она разглядывала кривую кладку, где орава травы сквозь плитку поросла шахматно, — стояла в одной майке с перекинутой чрез локоть ветровкой, прямо под открытым ветром, вырастающим в смерч, вихри слоями, будто спиралями там, где соединяются рёбра, сковывали макушку. Морщилась от запаха здания, аспергилла на стенах. Ночью из-за ливня в мотеле выключилось электричество; перестали работать кондиционеры. Остатки лета скребли по бледному небу корзинками календулы, где-то там, над морщинистой артерией не обуженного высокими строениями моря, над как пух лёгкими облаками, кричали чайки, их кружило по ассиметричным соснам, словно ёлочные игрушки. Марс без интереса следил за полётом юного зимородка сквозь протянутые от столба к столбу струны. Пахло — тяжело для бронх — дождём на асфальте, экокожей, быстрорастворимым кофе. Каждый год они вдвоём ждали лета, и оно всегда было прекрасно, но не так прекрасно, как лето, которого они ждали. — Если бы я могла, я бы не уезжала, — вдруг поделилась Джемма и подняла на него свои покрасневшие от усталости глаза-стеклярусы. Марс не спрятался: было некуда. — Но всегда должен быть тот, кто что-то изменит к лучшему. Я не хотела, чтобы это бремя легло на тебя. Мы все хотим жить лучше, мы все хотим этого. Я не хочу никого разочаровать. Я хочу, чтобы мир вокруг меня был лучше. — Ты не обязана мне объясняться, — автоматически сказал Марс. Никто не должен был давать ему никаких объяснений, особенно Джемма; даже если он хотел этого. Он мечтал об этом. Он фантазировал эту сцену снова и снова в своей голове. Джемма, ещё в начальной школе провозгласившая войну бытовой рутине и устаревшим учебникам, готовилась вершить великие дела — он не мог этому помешать. Пускай и хотел. О, как он хотел остановить её. — Я делаю это по доброй воле, — заверила его Джемма. — Я не сбежала, братец. Я знаю, что нет ничего легче побега. Гипотетически, ты можешь просто опустошить свой банковский счёт, взять любимый свитер, зубную щётку и исчезнуть. — Ты напомнила, что у меня заканчивается зубная паста дома, — попытался отшутиться Марс, потому что не понимал, о чём она говорила, или, скорее, о чём молчала.  А молчала она совершенно неправильно. Позади, на информационном щитке запутались цветные линии карты местности, а по артерии Качемака, которая извивалась в гранитных каньонах, курсировали кучки растительности. Утро шло полным ходом, но рассвета всё не наставало — казалось, что тьма разрушается изнутри. Джемма не делала новой затяжки, и пламя двигалась к её пальцу. — Если подумать, кому вообще нужен этот большой город? — солгала она себе. Кого пыталась обмануть? Им всем нужен был большой город. — Помнишь, мы в детстве хотели объездить все Соединённые Штаты, когда вырастим? Все Соединённые Штаты, о которых они говорили в летние месяцы, на каникулах после учебных будней,  копируя позы друг друга на фетровой траве утёса, давно перестроились и изменились.  — Конечно, помню. — Ты всё ещё хотел бы этого, братец?  — Джемма прошептала это каким-то детским голосом. — Возможно, через пару лет мы смогли бы… хотя бы… начать осуществлять это. Пара лет, я подзаработаю денег. Или… может, пять лет. Это станет моим пятилетним планом. Я смогу заработать достаточно денег, чтобы купить родителям новый, хороший дом. В Джуно, если они так хотят. И мы с тобой поедем в путешествие побольше, чем это. Она остановила речь, затянулась, и Марс хотел ответить что-нибудь, но неожиданно она продолжила: — Как ты думаешь, я смогу решить все проблемы с помощью денег? Ресницы блеснули в кольце дыма — Марс настороженно посмотрел на сестру в ожидании. Разряжения, выплеска, катарсиса. Он перестал дышать на несколько мгновений, просто забыл, как это делать. — К чему ты это сейчас? — он не сразу стал колючим. — Мне просто нужен определённый бюджет. Почему-то Марс чувствовал, что у неё не было никакого бюджета. Даже десяти долларов кроме того, что она оставила на бензин для обратной дороги. Зато у кого-нибудь из её хороших знакомых в Анкоридже наверняка нашлись бы двигатель сгорания, полный бак, гараж, гофра и пищевая плёнка. Он чувствовал, что это было лишь делом времени. Что бомба обязательно взорвётся. Что Джемма исчезнет сегодняшней ночью, или следующей ночью, или доедет до города, сходит на учебные пары в понедельник и исчезнет другой ночью, не оставив после себя ни весточки. Кроме остатков сендвича в холодильнике, запасного комплекта ключей на тумбочке, зарядного устройства в розетке. Она обросла людьми там, в новом месте, не могла она вернуться к родителям — они бы не спасли её, сидящие в одной лодке. Да и никто бы не спас. Но это предвосхищение тогда было только слабым эхом того, что застанет его врасплох в конце ноября двадцать четвёртого года. Сейчас Марс был уверен, что рассвета не наступит. Пускать это чувство внутрь не хотелось, оно влилось насильно, словно вода при утоплении, поступающая в дыхательные пути. — Ничего не хочешь мне рассказать? — спросил он, и в кармане завибрировал телефон.