vii. именем северного сияния, гречишного мёда и вербены

       После развода я думаю о том, что моя дочь сказала о Марсе Как только ты уйдёшь, ты никогда не сможешь вернуться. Если ты возвратишься на Землю, гравитация превратит твои кости  в лапшу. Я имею в виду, твой скелет как бы расплавится. Так что, если уходишь, тебе придётся уйти навсегда. Мэгги Смит  

♪

        Ленивый, дымный полдень, нектар млеющего потеплением луга, побеги ежевики, пока разоблачённые, в паутине. Айрис была первой, кто во время пикника заметила светлячков, но только когда Ева подивилась их раннему пробуждению, ребята повскакивали с пледа и засуетились ради мистически-зеленоватых огонёчков среди лип. — Я думал, так только электрические устройства могут светиться, — с трепетом, в шутку прошептал Равви. Он заслонял кроху-светлячка, приземлившегося на ладонь Айрис, и заворожённо любовался, как тот, помигивая, светится. На краю глубокого бурелома, на сильно залесенном склоне, тут, возле гор — Ева объясняла, почему они могли появиться столь рано, только Равви (который, нацепив узкие джинсы, уже нарвался на праведный её гнев) глупыми вопросами приводил её в поистине научное исступление. Они привычно вздорили, а Айрис покачивалась рядом, стерегла; под меховым покровом шубы плечи её тряслись от смеха-секрета. Марс смотрел, как они втроём снуют по предлесью, когда вдруг почувствовал, как рядом скользнуло, сохраняя дистанцию, чьё-то успокаивающее, с запахом гречихи присутствие. — Помню, бабушка соорудила у нас на веранде станцию для светлячков, — сказал Мейсон. — У нас на Юге их всегда было много. Его щёки, как Марс повернулся, выглядели тёплыми. Возможно, из-за двух баночек пива с грейпфрутом, которые тайком принесла Ева и которые он, осушив, незаметно от других спрятал сейчас в клюв рюкзака. — Мой папа делал из них фонарики, — пожал плечами Марс. — Потом отпускал. Мейсон засмотрелся на его волосы, стянутые в короткий хвост, что-то решал в уме. — Когда переставали светиться? — Нет. Когда они перестают светиться, их съедают пауки. — Печально, — сжато, сипло бросил Мейсон. Они вдвоём остались на пледе, потому казалось, что между ними и остальными образовалась туманная завеса. Живописность покрытого ванильным снежком поля напоминала, отчего-то, Джемму. Светлячки уносились вглубь чащи, кромсая вступивший с ними в контакт муравчатый луг, стукаясь о железобетонные опоры ЛЭП. Чья-то взобравшаяся на увал сумок магнитола крутила песни Сэма Хаггра — незнакомые, но Марс догадывался, что Джемме они бы понравились. — Я всё пытался приспособить их под ночник в спальню, — улыбался Мейсон. — А мама не позволяла. — Это, наверное, было к лучшему, — засмеялся Марс. Он чувствовал, что Мейсон мерцал — но это, вероятно, было виною того же грейпфрутового пива. За зимние бури он отвык от не давящей на плечи одежды, поэтому смесовое пальто ощущалось крайне инородным, болотного цвета метки-рубцы на кроссовках напоминали нейрофибриллярные клубки в тканях мозга. Среди буйства таящихся под снежною шапкой растений-порослей без труда разглядывались звёздчатый жакет Евы, ставший огромным живот Айрис и отросшая борода Равви. Марс думал о том, что означала заметка «Джонс-Эмберсон 1» в сестринском ежедневнике; не мог придумать, какое отношение распад термоядерного синтеза мог иметь к её жизни. Он точно знал, что вещи, которые не могут произойти, никогда не произойдут. Чудес не бывает, поскольку то, что может произойти, это не чудо. Светлячки не были чудом. Цунами не нагрянет на Анкоридж, духов моря не существует, призраков тоже нет. Он пережёвывал эти мысли десятитысячный раз, вглядываясь в зеленоватое свечение крылышек, разрывающих белизну низовьев гор надвое, и салатные всполохи фейерверков пересекали поле, будто Млечный Путь. Джемма не любила весну — вязкие надувные структуры, прячущие — в теории — оболочку, подходили лишь суровым холодам, в полярной темноте тело превращалось в устрашающую, исполинскую чёрную фигуру в дублёнке. Она не бросала шерстяных пледов, которые стоило, несомненно, оставить дальним полкам шкафов — со штормовыми ветрами уходил мороз, с морозом испарялись долгие ночи. Весною всегда ей было душно, часто головокружительно, зной бередил спёкшиеся мигренью виски, и она мало спала в неостужаемых комнатах: слушала, как на осветляющемся дворе, ожирелым зимним жасмином, разметает по ухабам черенки лаванды. Запахло травяным сбором в термосе и мылом из массмаркета, — обыденный мир без погрешностей и уныло возвращался к Марсу. Магнитола переключилась на «Watch You Bleed» техасского дарквейв проекта Haunt Me, — воистину музыка из ночных кошмаров, никто даже не утрудился сбавить громкости. Друзья Джеммы носились по лугу в попытках поймать летающие жемчужины, всласть посплетничав о рабочей жизни, обсудив внутреннюю политику штата, повздыхав по доступной недвижимости. Болтали о весеннем графике, о чьём-то дне рождения, об экзаменах Евы, о квантовой запутанности между людьми и о том, что уязвимость и коммьюнити являются одними из величайших привилегий бытия, и о сотне других актуальных вопросов стандартного мира, далёкого от того, который они делили с Джеммой. Простые темы, простые диллемы. Ева планировала эмигрировать в Новую Зеландию, подальше от театра любых военных действий, Равви грезил смелыми мечтами навсегда вернуться в Палестину, Мейсон скромничал желанием объездить автостопом весь мир, Айрис устраивал практичный, простой Анкоридж. Марс не мог отделаться от обманчивого ощущения, будто Айрис обладала теми, чуть тускловатыми, чертами, которые он искал; черты, что кружились и потухали в фоновых впечатлениях, жгучий прищур, обтекаемая улыбка. Искажённое воображение добавляло хриплости, которой на самом деле не было, её голосу. Она молодела, её обаяние становилось девичьим, строптивым. Глаза её становились текучими, как растопленное масло. Все дороги приводили к Джемме. До них, как сквозь вакуум, доносились гудки грузовиков с горной дороги. Из пятнадцатого дня марта Марс создал неповторимый, чудовищно декоративный узор: он запомнил лабрадора, с хозяином выскочившего из лесополосы за грачами; парочку кичливых, доброжелательно пищащих дроздов-отшельников, что гонялись друг за дружкою, скоро перебирая и шлёпая лапками по косогору. Небо над крышами худа было словно потёкший глиттер. Небольшие компании толпились около кинотеатра за Брукридж-Драйв, обменивались объятиями, мотокары с жаждой притормаживали возле авто-окна Макдональдса. Кругом мигали стробоскопические лампы самолётов и космы стекляшек — солнечных зайчиков, созидаемых настоящей звездою вместо фальшивого ночника с вересковым свечением. Было мирно, теплее, чем когда-либо с момента переезда, склоны горели, точно были поцелованы южным штилем, от апельсиновых, пурпурных, земляничных мазков, ребята подъели клюквенные пирожные Айрис, благодушно общались, но мерзковатая, подавленная злость внутри Марса держала его сердце керосиновым щупальцем, нежно зацепившись за клапан в искрах. Это была злость, почти подавляемая иллюзией общности, почти побеждённая. — Тебе не холодно? — спросил Мейсон, косясь на его, видно, покрасневшие уши. — Что, шарф мне свой отдашь, как джентльмен какой-нибудь? — усмехнулся Марс не без дурашливого злорадства. Мейсон немного оскорблённо захлопнул рот и, по обыкновению, отвернулся, не отвечая ударом на удар, вгляделся в даль леса. Марс придвинулся на половину фута, надеясь подразнить его толчком в бок, но остановился прежде, чем локоть смог коснуться чужого ребра под джинсовым бомбером и поношенным, полинялым шарфом. Сияние лица Мейсона казалось высоковольтным, предупреждающим к нему не притрагиваться, но обладающим, несомненно, неистощимым запасом терпения; (на удивление) выглаженная, но довольно затрёпанная рубашка доносила аромат лавандового кондиционера… просохший запах стеллажей в «Архиве», канцерогенное дыхание, льдистый холодок подбородка, раздражённого бритьём… — Я бы и отдал, если бы ты не вёл себя, как пубертатная язва, — до возмутительного весело пробурчал Мейсон. Сравнение показалось столь лаконичным, что Марс смутился и ничего не ответил. После того, как он пролил несколько слёз перед ним на набережной, ему казалось, они стали чуточку ближе. Светлячок вспорхнул с ладони Айрис и прорвался сквозь купол сцепленных пальцев; сама Айрис не дрогнула, а Ева отскочила, не удержав равновесия, приземлилась в подтаявшую горку снега там, где развернулся веер подснежников. Равви расхохотался; затем упал на колени и кланялся в извинениях к истощённой земле. «Так хорошо, что мы застали светлячков», говорил он, убирая опустошённые контейнеры обратно в шоппер. «Из-за всего этого светового загрязнения и глобального потепления… когда-нибудь они станут просто сказкой на ночь». «Всё, что мы знаем, однажды станет сказкой на ночь», — теребя на голове повязку из французского твида, парировала Айрис с примёрзшею к губам улыбкой, больше интуитивной. «Вся жизнь — она как мышка, пробегающая под юбкой: раз — и след простыл!» Подушечки пальцев у неё были зрячими и внимающими: она создавала из них гнездо для светлячков, прикасалась ими к бусинам снежинок на травах, к следам на снегу, трогала шершавую кожу прогретых осин подлеска. Стали собираться по домам, жадно глотая ледяную, буранную свежесть. Чугач лихорадило нежданными, но непременно магическими кусочками горчичника-оттепели, птичьи голоса бубенцами рассыпались по его верхушкам. У коттеджей по Брукридж-Драйв — кукольных, миленьких коробок, с неумолчно текущими из труб струями дыма — расчищали от савана мокрого снега подъездные дорожки. В груди моросило капелью. Бархатный воздух окольцевал каждый дом вверх по улице порошистым налётом. На перепутье, за бежевыми низкорослыми полями, решили расходиться: Ева возвращалась в Аврору, Айрис нужно было забирать Мирту из школы. Мейсон было вызывался проводить Марса до дома, но Марсу было недалеко, а ему — далековато; поэтому он расстроенно удалился в направлении окраины города к железнодорожным путям и растворился за балками телевышки. Зато относительно по пути оказалось Равви, не слушающему возражений. Не хозяин своему рассудку, Марс послушно смирился с компанией. Хотелось приклеиться к Айрис и последовать вместе с ней к измотанному всепроникающим снегом зданию начальной школы, но, в целом, беседы с плохо изученным коллегой потерпеть было несложно. Солнце зарывало коготочки в их макушки, распушая клейкие хлопья волос, лишь походя поглаживая против шёрстки сугробы. На остановке встретил юный март — укутал оливко-цветущим, слюдяным, матовым, будто стрекозиные крылья, полупрозрачным. Горный ветер, спутник, вместе с ними тронулся неплавно, и исполненная витринами, лаком, замшевою обивкой, зубцами типа «ласточкин хвост» внутренность улицы трескалась, гудя, строгостью и отстраивающимся покоем, пошатывая шоппер на плече Равви — даже разгляделась тактическая аптечка-органайзер прикреплённой к лямке; но сам Равви источал напряжение. — С тех пор, как кончились морозы, ты какой-то бледный стал. Всё в порядке? — вдруг спросил он тихим, галантным голосом. — Устаёшь от работы? Или таешь в тепле, как снежинка? Солнце краешком спряталось за резьбою клёнов, а потом и за горами, и его увядающий свет, оседая, запалил фигуру Равви, швы на его куртке полбяною пшеницей. — Да нет, всё хорошо, — Марс покривил душою, и потому, что кровь спешно качалась от набатного сердца, нагревая кожу, стал глядеть на верхушки сосен, а не в окружившие их зеркала. — Наверное, витаминов надо попить. — Хорошо, что Мари дала вам с Мавериком дополнительный выходной, — Равви щерился. — А вообще — в выходные что делаешь? — Гуляю. — М-да. Кое-кто откровенно плох в актёрстве. — Не понял?.. — Ты же сюда приехал не раны свои ворошить, — непривычная вызывающая, внезапная усмешка, прежде чем — Равви обернулся полубоком так, что у него хрустнула шея; они впечатались взглядами, из-под бровей повырастали шипы и иглы. Марс не успел и выдохнуть. — Ты о чём вообще? Шли смутно осязаемое долго. На ветру обоих мотало… В сумке трепались, обрисованные силуэтами, контейнеры, пенал с кулиской, смятые трико в шевронах, сеточка-фруктовка, аккумуляторы, блистеры. Продолжая разглядывать, просто исчёсывать Марса в профиль под сводами линий электропередач, Равви деликатно, хотя уверенно рассказывал: — Я там частенько бывал, если честно. На том лыжном курорте, где они нашли… якобы нашли её тело. Маньяков и прочих сумасшедших хватает, не то что на Анкоридж, на всю Аляску напасёшься. Они рождаются в глухоманьках, ломаются, а потом стекаются сюда, потому что тут люди. Тут жизнь, тут есть всё. Ты же понимаешь это? — в каждое выпрыгивающее запросто слово вплетая полутона, вкрадчивые полунамёки. — И что ты хочешь этим доказать? — настороженный пулемётной очередью пугающих фактов, Марс уставился в зигзаг тропинки заросшего лесопарка, мимо входа в который они проходили — не до конца разбирая, хотелось ему грубить или оно получилось само собой. — Что это было… преступление? Что она сделала это не сама? Плато не кончалось, зато у самых бортов долины жилые строения иссякли, уступив агонизирующим в несезон ресторанам. Воздух захлопнулся рейдами хвои и влаги, шумел вторичный лёд, идущий на лужах. — Я ничего не хочу доказать, Марс, — на секунду перевёл взгляд — словно коснулся чужих своими зрачками, фисташковыми, непроницаемыми; на ресницах задержались бриллиантовые нитки-следы. — Мне интересно, что ты думаешь по этому поводу. Тебя это беспокоит, я вижу, все видят. Ты веришь в то, что она покончила с собой? Да? После нелёгкой паузы Марс разрыл в сознании честнейшее, что смог. — К сожалению, да. Я так думаю. Я это знаю. — Значит, у неё были такие наклонности? — Равви смотрел на него с плохо скрываемым отрицанием, — бывшим, впрочем, предпочтительнее безразличия, ведь что угодно могло быть предпочтительнее безразличия, когда они говорили о Джемме. — Я имею в виду… значит, она была человеком, способным на это? — В смысле — «человеком, способным на это»? — Ну, не все могут взять и замёрзнуть насмерть. — Ну, ей, наверное, было очень трудно, — поверхностно ответил Марс. — Я просто всё задаюсь вопросом, Марс, — заслонять нетерпение в голосе представилось, видимо, бессмысленным далее. — В детстве я пережил не одну, а десятки тысяч катастроф, потому что видел десятки тысяч повторяющихся снов. Я никогда не хотел бы возвращаться в то время, хочу забыть навсегда, память себе стереть. Потому что это работает так. Психика защищается. Так вот зачем… зачем тебеэто? Зачем ты приехал сюда? Я имею в виду… У Джеммы был выбор. И она выбрала не тебя, — ляпнул он, выдыхая белым паром. — Не тебя, не нас, не мир, не вашу семью, не жизнь. Это конец. Конец, Марс. Что ты ищешь? Страшно заколотилось сердце, Марс закусил изнутри обрызганный солью уголок нагревшейся щеки, подался вперёд; он уже думал о том, как будет рыдать в ванной, осмысливая диалог и прокручивая его завороты и изгибы на замедленной дважды скорости; высокий плачущий голос у него не дрожал, когда вырвался туговатым эхом: — И что теперь? Что я должен делать? — Вот о чём я. Ты должен принять это и двигаться дальше. — Дальше? — вяло усмехнулся Марс и помрачнел. — Дальше — это куда? Неожиданно для него и рассеянно Равхесед промолчал, дёрнул полы куртки, и у груди его щёлкнуло; их тела поволокло вниз, завернуло к пустоте за угловой закусочной, казалось, оставленной, и навстречу целой туче снежинок понесло под изволок: по широкой и бесконечной улице с горбатой шоссейной дорогою посредине и покорёженными снегом лавками (заброшенными без туристов) по сторонам. — Можно я кое-чем поделюсь? Марс неопределённо кивнул. — Отец, когда был жив, иногда брал меня с собой на работу, — пробасил Равви, но затем замялся, заматываясь одеяниями, показывая ему свой коротко остриженный затылок, вдоль которого испещрённые непривлекательными голыми землями и рапсовою краской, как колоски, болтались прилично отросшие волосы. — Тогда всё было хорошо, я возвращался пешком со школы, она была рядом с домом. Но был поезд, который ходил на спиртовой горелке — им управлял мой папа. Если соединить семь рельсов, — он вытянул руку, рисуя по воздуху окружность, и не удержался от неутешного рваного вдоха, — выйдет круг с телеграфными столбами и сигнальными огнями. И поезд мог ехать, только когда загорался зелёный огонёк. Как-то раз у папы закончился спирт, он решил использовать керосин, но не ожидал, что котёл закоптится. Смешная была история. Я любил ездить на этом поезде круг за кругом. — А сейчас… — начал догадываться Марс. — Там уже ничего нет, когда я смотрю по картам в Интернете. Помолчал. Будто анализировал сверхважную информацию где-нибудь на подкорках, точно считывающий компьютер. Потом как-то пасмурно добавил: — Всё когда-нибудь исчезнет, закончится. Нельзя зацикливаться на этом. Бегать по кругу. Слушай, тебе не холодно? — Что, тоже хочешь нацепить на меня свой паршивый шарф? — огрызнулся Марс, а самого передёрнуло от количества обиды, изъедающей сердце, без остановки; обиды на устройство… всего, на неощутимое, на необъяснимое, на то, на что нельзя было всё накопившееся — выплеснуть. На то, что он разрешил Равви проводить его, вовлечь в странные разговор. Собственная чувствительность застала его уже израненным, повернуть назад было невозможно. Наиболее простым выходом оказалось слить оттиски черноты на Равви, в надежде, что неловкий и неприятный момент как можно быстрее останется позади. И всё-таки Марс прикусил язык с раскаянием. — Извини. Равви молчал. Из ещё одного провала на искренность Марс выкарабкался в шатком, хрупком состоянии. Сдвинулся к колее, перебирая подогнутыми ногами.  Он обычно не сторонился подобных виражей в коммуникации, и уж тем более никогда этот страх не сопрягал в районе глотки с тянущей, словно болото-клеевина, киселеобразной жалостью. Он вообще немногого боялся в жизни; нашествия паразитарных насекомых на Аляску или, может, какого-нибудь смертоносного землетрясения, грозящего под корни срубить все кипарисы на набережной Джуно и под собою похоронить жилые дома за утёсом, и то лишь потому, что страх за семью сцеплял ему лёгкие. И тут внезапно эта жалость — это почти неистовство необузданных, медленно назревавших эмоций: заседало в висках, в горле, под ключицами, в животе… — Мы с Джеммой не были какими-то закадычными друзьями, но я знал её как хорошего человека, — Равви урвался ладонью за шею, точно задыхался. Улыбка в мускульном тонусе была едва очерчена над подбородком. — Она была прекрасной коллегой. На неё всегда можно было положиться, попросить подменить, помочь и так далее. И она всегда помогала. Марс наткнулся на горизонтные трещинки, пробоины на клочках, где проектированное небо секлось холмами, и, чтобы ничего не отвечать, улыбался. Все до единого домишки кругом закрыли досадливые глаза ставнями наглухо. — И когда Мари мне позвонила в тот день, это было словно кирпич, упавший на голову. Я подумал, меня разыгрывают, чтобы закрыть смену. А потом эти новости по телевизору, эти листовки, розыскные группы… И знаешь, я подумал, что если бы был кто-нибудь… Если бы был кто-то, кому Джемма… рассказала бы обо всём. Если бы она рассказала нам, что чувствует… неужели мы бы не помогли ей? О чём она думала — что мы оставим её в этом? — Всегда так и происходит, — замерев в полусгибе, Марс ощущал дребезжание в конечностях: как не терпится ногам сорваться с места и броситься куда подальше от этого шоссе, этой предгорной улицы, этого Равхеседа, которого он даже практически не знал. — Я имею в виду, если человек не попросит помощи, никто её не окажет. Это просто… реальность. Марс планировал сбежать сразу после того, как на перекрёстке они затормозят — бежать по гололёдице гравия, сквозь скрип шин, разбудить спящие серо-сиреневые вершины, белую в соснах низину, застывших у кофейни студенток, зеленистые морские волны, что, пробудившись, длинными складками шли на керамзит; их мартовский, атласный шум, тяжесть, блеск после спячки и кипень… Равви заломил деловито за голову руки, оставив на несколько тягучих мгновений путь без управления. — Проблема — во всём нашем обществе, — продолжал он сам с собою. — Делиться таким не принято. Просить помощи, искать поддержки — не принято. Я могу понять, почему она ничего никому не сказала. Должно быть, надеялась справиться со всем сама. И я могу понять, почему… почему она не справилась в итоге, — он обернулся: — А ты, ты-то что чувствуешь? — В смысле — «что чувствую»? — Ну, по поводу всей этой ситуации. Глобально. От нахлынувшего со всех сторон солнца со снегом, лоска замши, скальных подошв и сверкания голову пронзило плёткою спазмов ещё острее, Марс прикусил кончик языка:  — Ничего не чувствую. Всё как в тумане. Но я не перестал её любить, — он даже позабыл моргать, пока холод не прожёг веко, — и не перестану. Собственная честность заставила немного оробеть — тут бы стушеваться и перевести тему, но он упрямился из последних сил и, наоборот, позволил словам висеть в воздухе для обсуждения. Откровенничать с Равви оказалось проще, чем с Мейсоном или Айрис, потому что между ними вырос какой-то невидимый барьер, защищающий от чтения. До сих пор кружило от ощущения неминуемой смерти голову; неудивительно, она прямо перед его глазами: живая-живая, живее почек вербы и ягодок крыжовника, живее той поездки к Хомер-Спит, живее прикосновений, оставленных ему Джеммой, живее всех-всех-всех канувших в февральские нерасшифрованные сновидения воспоминаний. Равви отвернул голову, повёл плечом, как если ему внезапно стало холодно. — Хорошо, — он впервые улыбался не слегка, а широко, хоть и неловко. — Если захочешь что-нибудь мне рассказать… или не мне, но кому-нибудь… обязательно расскажи. Марс закрыл глаза, чтобы не видеть его лица. А открыл их уже в прихожей тридцать первого дома. Дверь хлопнула, спрятав в щелчке затвора всхлип бессилия. Подумать только, целый дом — и весь его, а рядом даже нет той, кто больше всех обрадовалась бы этим владениям и его самостоятельности. В общипанной темноте, едва не овеществлённой, проглотившей от испуга язык, утонувшие в островах оконного освещения скрипели петли, сопела забывшая тепло, захламлённая останками улёгшегося штиля гостиная, а в остальном — дом спал тихо, мрачно и ветхо, задавив дыхательные рефлексы. Все подряд гематомы на стенах скидывали с себя полостные корочки-гардины. Казалось, всё бывшее прежде каждодневною рутиной, составлявшее его дни переросло себя в утомительное блуждание от одного края пропасти к другому: к чему теперь эти губки из люффы, щётки для посуды, биоразлагаемые порошки, обширный синтетический гардероб, эта дурацкая зелень в банках, эта имитация жажды жить, к чему это всё, подумал с непредвиденной яростью Марс. С какой стати ему вдруг необходимо двигаться дальше, думал он, чувствуя, как вздымается внутри непонятное, отвратительное бешенство; куда это — дальше, думал он снова и снова, снова и снова. С какой стати он должен делать хоть что-то? Почему он должен хотеть делать хоть что-то? Его сестра мертва, они что, не понимают этого? Сам не заметил, как начал наворачивать круги по взвинченный гостиной, наступая на артефакты какого-то чужого существования, растравляя свидетельства чьего-то чужого бытия, задевая то и дело проигрыватель, чуть было не опрокинув. Потрогал сталактитами сухих пальцев диван, на котором в первую встречу сидела Айрис. Увидел, как обои за фоторамками без фотографий из гиацинтового превращаются в pantone 19-3640 TCX. Прикинул, где бы в саду расположил бочку для компоста, где бы посадил фруктовые деревья, какими траекториями будут летать над грядками овощей пчёлы. Подумал, что надо познакомиться с соседями, здороваться с прохожими на улице, обмениваться книгами и растениями, сушить цветы, иметь холодильник, полный брокколи и моркови. Подумал про солнечные панели на крыше, биологический газ, ветряные мельницы, резервуары для дождевой воды, теплицы… Подумал, что никогда ничего этого не случится, что он оступится на краю и упадёт в бездну, а дом, захваченный привидением, каким-нибудь утром, не сдержавшись, наконец-то спалит дотла. «Ты будешь горевать, братец, ты будешь думать обо мне», — оглушающе металось по знобящему рассудку в полуяви. «Но это пройдёт».  «А что, если я не хочу, чтобы это проходило?» — подумал Марс сердито, жёстко, глотая занозы воздуха грудными, испепеляющими трахею вдохами. Кинулся на диван, постучал кулаками по вспотевшему лбу. «Что, если я не хочу, чтобы шрамы затягивались, дождь заканчивался, ночь светлела, не хочу, чтобы рассасывались синяки и высыхали слёзы? Что, если я не хочу, чтобы боль переставала?!» Он подбросил в воздух несколько подушек, вцепился ногтями в обивку, надеясь, немного инфантильно, потому что со зла, перекрыть гневом шум в ушах, ослепить кроваво-оранжевое пространство дома — ему просто было некуда выпустить всё это. Невозможно было ничего сказать так, чтобы она услышала. Она уже никогда не услышит его. Как бы он не кричал, что бы он не кричал. Она не услышит его. Добравшись до вывода, Марс не смог сдержать потопа удушающего отчаяния под рёбрами. Сквозь крошечную трещину из клети скелета рвалось наружу надсадное, мертворождённое мучение, тащило за шкирку ужас, кое-как загнанный в спячку. Марс падал в колодец, но настырно цеплялся за стенки соскальзывающими ладонями. Он мог поклясться, что слышал и осязал захлёбывающийся сигаретным дымом смех Джеммы, доносящийся из коридора; но дух не показывался. Ни шерстинки грязно-мятных локонов, ни обрезка льдистых глаз… А ему очень хотелось поверить в чудо. Грёбаное, дурацкое чудо. Подскочив, он схватил кухонный стул, поднял его и замахнулся, но тело понесло в сторону — напора веса хватило, чтобы, не рассчитавший силу, Марс сам рухнул на пол, к тому же порвав об уголок шов любимого ещё со школы свитшота, а стул прилетел следом и прихватил посуду на краю столешницы — завитки сизых осколков любимой тарелки разлетелись вокруг, словно потревоженные непрошеным вниманием призраки. Дом безнадёжно подводил его. Локти заболели — падение пришлось целиком на них, стукнув в вены в ямках. Останутся болезненные синяки. Марс не нашёл в себе силы хотя бы приподняться с продрогших половиц в спицах серых, грубошёрстных сумерек. До обидного больно. Он лежал на вздутом, немытом полу кухни и плакал. Ему хотелось — или так казалось, — чтобы эти слёзы — стыдные; унизительные, — увидели другие. Может быть, Мейсон. Или Айрис. Или Джейн. Кто-нибудь, помимо его забрызганного каплями масла отражения на поверхности духовой печки. Ему хотелось закричать так, чтобы их сердца сжались в испуге, чтобы кровь застыла в их жилах, чтобы они уразумели, какое значение для него имела Джемма и, в частности, её добровольный уход. Потому что, очевидно, они ни черта не понимали. Никто никогда не видел его рыдающим в ванной комнате, никто не видел, как он перечитывал старые переписки, просто чтобы снова почувствовать… её рядом. Да не рядом — а хотя бы где-нибудь на этой земле. Под этим небом. В Джуно ли, в Лос-Анджелесе, но где-то непременно здесь. Никто не пробирался в его выключенную, поражённую злокачественной скорбью голову на похоронах. Никто не слышал тишину в этих проходах, разражающуюся вспышками паники. Отсутствие мешкалось в датах, в запахах, в песнях в продуктовых магазинах. Но кроме него в целом мире никто не чувствовал этого, никто из восьми миллиардов людей! Как ему хотелось куда-нибудь деться; провалиться, рассеяться, растаять, распасться на атомы, кануть в лету, пережевать челюсти напором, с которым он стискивал зубы, удавиться плазмой, извергнутой глазницами. Броситься в Качемак было бы нелегко, потому что льды ещё не до конца растаяли и залив покрылся снежницей. Курорт… он бы сделал с собой что-нибудь быстрее, чем добрался бы до курорта. Он задыхался в этом, он буквально не мог дышать, жался руками к воспалённому горлу. Раз окунувшись в страдание, он не смог ни всплыть на поверхность, ни остановить погружение. Плач, отражаясь от сводов гарнитура, с седоватым тиснением в нотах раскручивал шестерёнки в сердце, что скрипело покруче покалеченных петель, половиц и стульевых ножек. В лопатку воткнулся осколок тарелки. Обида просто разрывала изнутри. В мозгу складывалось эфемерное видение: он выходит за резные ворота, спускается к побережью, садится в крошечную лодочку… и уплывает. Далеко, а самое главное — навечно. — Ну почему ты меня оставила?! — с неожиданным исступлением выл он, не в силах с собою совладать. Дрожа от эмоций, чувствовал, как воздух становился холоднее, чем прежде, а пустота кухни, его — не его — дома делается более явной. Словно тишина была живой, наблюдающей, больной. И где-то в несущих стенах билось её сердце, метастазированное горем. До тех пор, пока всё не испортил стук в дверь. В шуме снегопада лаяла собака, колпаки ярких станционных огней оттеняли окрестности. Марс утёр разорванным рукавом горячие дорожки с щёк, соскрёб себя с пола и насильно потащил ко входу, ожидая увидеть там Джемму, — но на пороге стояла, в накинутом на тоненькую атласную блузку балахоне, Мирта. Со странным выражением покрасневшего лица застыла она на месте, стуча зубами от холода, пытаясь что-то выговорить: про маму. Запальчивый стрёкот коростелей быстро отрезвил. Марс схватил куртку, нырнул, не застёгиваясь, в ботинки, взял Мирту за руку и направился сквозь расселину метели к дому Джеймсов. Затученное, мятное небо повторяло формулу толстых туннельных прорезей в костях кита, выброшенного на берег, ушедшего рёбрами глубоко в пески. На ветру потрескивали литиевые воздушные линии, оставалось молиться, чтобы не обвалились. Света не было. Айрис сидела на полу за стеною гостиной; напротив выхода из уборочной. Свернувшаяся калачиком она сама на себя не походила. Руки, точно шарнирные механизмы, безвольно повисли вдоль бёдер, волосы взлохматились, и подол её шерстяного платья был словно облгодан томатною краской, вырисовавшей крест по линолеуму, будто присохшую грязь. Тьма держалась лишь долю мгновения и водянистым бликом растеклась по облезлым кирпичам, вдоль бугорков верхней одежды в гардеробной. С новым вдохом лёгкие заложило тяжёлою смесью из обычных её духов, хозяйственного мыла, железа и дерева, и пришлось усиленно задержать дыхание, чтобы не упасть в тошнотворный обморок прямо там. Марс не боялся крови, его не отвращало непристойное зрелище. Смятение и в то же время неумолимое прозрение нахлынули на него разом, он тут же понял, что подкашиваются колени и что кровожадным месивом его начинает, будто в лихорадке, трясти, здравый смысл ненадолго покинул сознание, разрубливая клубящиеся мысли: подумалось, что кровь была лишь элементом декора, придатком, оборкою платья, во всяком случае, чем-то посторонним, потому что того, что пришло ему в голову, просто не могло быть. Айрис подняла взгляд. Дух смерти невидимо вился из темечка, опутывал поблёскиванием чёрной плесени ослепшие, оглохшие углы, подставки, горшки, балки, палитры, трубы, с равнодушием свешивался с карниза — плешивыми бурыми пятнами. — Кажется, я потеряла ребёнка, — прошептала Айрис.