viii. формула ранней весны

             Ненастная пришла сердцевина марта и ветреной выдалась неделя, обильная голубым, утомлённым солнцем, что лишь ненадолго вернулось на Аляску. По утрам высоко стояли капельно-кристаллическая Венера и пергаментный листочек Марса, пока не гасли, золоча напоследок крыльцо Авроры. Потолок над Анкориджем набухшие тучами сумерки глотали уже позднее; улицы-чешуйки за худыми стеклопакетами корчили немые гримасы ужаса своими разгорающимися огнями, белое обернулось синью. Море начинало пахнуть ряской, сливочным маслом, облетевшей мёртвой пушицей. До самого Файера отвердилась большая вода, выстлалась толстою озимой коркой: ноздреватой, девственной, полой, и лёд под ногами не скрипел, не прогибал опасной колючей поясины — давал по себе пройти без протеста. И подо льдом мерцали морские духи, и старый дом, обклеенный газетами, и пробивающиеся туманности, и пустота, кочующая с места на место. Марс просто из кожи вон лез в попытках развеять эту пустоту. Бродил, словно лунатик, по дому, натыкаясь на стены. Целыми днями с дотошностью сценариста-трудоголика продумывая их с Джеммой возможные диалоги в надежде, что рано или поздно его отпустит. Дни превратились в воронку снега — дождя — снега — холода — сна. В мыслях неотступно представлялось одно и то же: Айрис, сидевшая на обагренном киноварью полу свинцовым вечером первый час, второй, третий… пока не приехала скорая. Жуть образа не ослабевала, но болезненность притупилась: как сродняются с саркомою в костях, так получилось слиться, свыкнуться с этим мучительным внутренним переживанием. После выкидыша она оставалась под присмотром врачей в стационаре и отказалась от посещений, поэтому они даже не разговаривали, хотя Марс и не смог бы придумать, о чём теперь говорить. Да и телефон молчал. Спустя время Марс смог найти в себе отвагу не тянуться к нему ежеминутно. Что с Миртой, что же сейчас с Миртой, думал он, вгрызаясь оком наблюдателя в ледниковые ущелья, видимые из окна тридцать первого дома. Мельтешили последние холода, отболевшие, ненасытные, и полуостров отключал батарею за батареей. Пуховики убирались до ноября. В глаза лезли обветренные, отросшие волосы — стричься Марс пока не планировал. Что до Мейсона, — он засиживался в служебной комнате, читая, курил; в особо томительные минуты казалось, что они давние друзья, запертые в спальне, и Марс забывался, смеясь над его глупыми шутками. Неопрятные самокрутки множились в зоне обитания. Ева, занятая учёбой, редко появлялась в студии йоги, а когда появлялась, гремела мешочками минеральных камней, жгла палочки благовоний. Букеты тепличных цветов, растерянные по подоконникам, завяли. Аврору откормила торжественность безлюдных помещений, не страдать от которой оказалось невозможно. На набережной лежали, глядя на скребущие друг друга звёзды — баржи; возрождался хоровод деревьев, названий которых Марс не знал. Когда Айрис выписали, снова насыпало снега, только теперь он был изуродованным снегоуборочными механизмами и мохнатым, как медвежья спина, поскольку температура поднялась до тридцати двух по Фаренгейту. Она так и не звонила, может быть, считая Марса несозревшим для её доверия. Пропитавшись унынием и шоколадом на год вперёд, Марс снова отлёживался в спальне, покрывался пылью, урывками спал, включал фоновые видео, не думал и не чувствовал. Наступило тридцать первое число, пришедший на смену Марс встретил Марианну за кассой и растерялся. Выяснилось обстоятельство, что ставший сегодня двадцатипятилетним Маверик ненавидел свои дни рождения, и потому прятался от мира в подвале, который арендовал у пожилой семейной пары совсем недалеко от стоянки автодомов. Марс не побрезговал — написал ему с нескромною просьбой поделиться домашним адресом; но Мейсон игнорировал его ужасающе долго, даже не заходя в сеть. Когда же, ближе к вечеру, сообщения прочитались, оповещения о том, что он набирает ответ, вспыхивали и затухали, будто Мейсон стирал текст раз за разом. В конце концов уведомление маякнуло кротким и непритязательным скриншотом с Google Maps. Время тянулось заторможенно: всё потонуло в нагрянувшем на кровлю Авроры ливне и барахлящем освещении. По неким причинам Марса одолело невероятное, отчаянно острое беспокойство, разбавленное гневом, от которого почти нестерпимо хотелось толкнуть что-нибудь вроде стеллажей, заставленных пластинками. Он закрыл смену утомлённым и немного озлобленным и тут же сквозь замёрзший воздух, с мокрой затуманенной головою, двинулся в сторону автобусной остановки. В конце концов, пытался он объяснить себе собственное странное поведение, нужно же поздравить коллегу с тем, что его лобные доли счастливо сформировались. Автобус выплюнул его в незнакомом, малолюдном, обсыпанном фасадными панелями районе трейлерного парка, и Марс понадеялся встретить кошку-проводницу, которая указала бы в потёмках маршрут, как навигатор. Цепочкою молчаливых очевидцев на него возррели пластиковые стулья, ржавые мангалы, сломанные игрушки, оставленные детьми, покрышки, телевизионные кабели. По дороге он забежал в магазин между твёрдыми, как камень, гравийным улицами восточного района, прихватил торт и бутылку спиртного. Его так сильно трясло, что он едва смог отвинтить крышку. Холодное пиво будто приложилось к губам, и по пути вниз обожгло горло, словно сироп от кашля. Марс вздрогнул; он впервые сам взял алкоголь в руки, что бы сказала на это Джемма? Он сделал ещё глоток. Чёрт возьми, подумал, вконец разозлившись, я ни за что не проживу этот вечер, если буду трезв. Воздух пах дизельным топливом и замороженным виски. Марс спрятал бутылку промеж контейнеров в рюкзаке и продолжил поиски. Лёгкое чувство безнадёжности, запущенности, борьбы за выживание витало над боро приезжих, ютящихся в съёмных апартаментах разной степени стеснённости и непритязательности. Марс пересёк несколько троп примятой сугробами травы, должных вывести его к железной дороге. За крышами хибарок, за террасами неказистых садов скоро должна была показаться Полярная звёздочка — небо медленно чернело, и плеяды планет обозначались постепенно. Он продолжал идти и надеяться, что кошка, приведшая его к приюту, появится вновь и на сей раз отведёт на порог Мейсона, но кошка не появлялась. А дом, в конце концов, нашёлся. Совершенно неприметное одноэтажное зданьице посреди частного кооператива, позлащаемого лунной пряжей, утопало в темноте, как и сирый пристроенный гараж; мансарда обросла тонною снега; признаться, Марс никогда бы не подумал, что кто-нибудь вроде Мейсона может обитать в подобном, сиротливом, месте. За покосившейся, как это обычно бывало в закоулках Анкориджа, изгородью, попадая в пробелы прутьев, брезжил тёплый домашний свет из подвальных окон. Марс обошёл забор по кругу, прежде чем понял, что все калитки открыты. На убитом меловою крошкой газоне неведомые мозгу послания были написаны следами кошачьих лапок — дом, видно, был облюбован кошками. И правда — их вокруг, почему-то, появилось пугающе много: их пушистые, гладкие, разномастные хвосты коротко метли небрежно просыпавшуюся на землю промозглость звёздчатого вечера.  Сразу за входом во дворик стоял на постаменте небольшой ящик для почты: нетрудно было заметить, что разнообразные письма и листовки переполняли его до козырька. Марс поборолся с совестью ровно секунду — и всё-таки дёрнул за крючок. Крышка тут же провалилась, и из ящика посыпалось бесчисленное количество бумаг. Он взял одну из них, чтобы разобраться, в чём дело. Верхней строчкою на письме значилось: «Задолженность по уплате налогов». Стиснув в кулаки откуда-то вылившуюся по сосудам панику, спазмом пробивавшую по венам, двинулся вдоль стены и больших узких окон, как тюремных. Над явно запущенными грядками протянута была бельевая верёвка, мало полезная в это время года. Трудно было представить Джемму, жаждущую этого ужасного, не похожего на неё жилища, почерневшего временем, с просевшим крыльцом и провисающим сайдингом, закрытыми ставнями на окнах верхнего этажа (в деревеньке возле Джуно бытовало поверье, что окна закрывали в домах, где умер человек), но и от правды бежать было некуда. Обойдя — подкравшись так, будто его могли видеть, — до угла дома, глухого поворота к закрытой железнодорожной станции, он секунд десять потоптался на месте. Нечто внутри него малодушно желало, чтобы что-нибудь помешало ему, остановило, чтобы предотвратило будущее. К подвалу спускалась изношенного вида лестница, Марс едва не поскользнулся на последней ступени. На деревянной двери висела старая, покосившаяся табличка: NO SOLICITS NO SELLERS NO MERCHANDISERS Звонка не было, поэтому он постучал. В животе билась набатом дребезжащая пустота, стерильная и опустошающая. Он не знал, что будет делать дальше, если вдруг Мейсон в самом деле откроет, впустит его… За дверью послышалось шуршание, постепенно нарастающее. Вдруг ворона, сидевшая на лабазе, подпрыгнула и полетела с высоты наискось, мелькнув своею смуглотою в непролазно-синем и одутловатом, как плешь, небе; и дверь отворилась. Измятая, цвета слабозаваренного чая, с виду с месяц не стиранная футболка от Slipknot с похожим на кровь пятном от кетчупа под воротом — показалась в проёме; взъерошенный, будто со сна, её обладатель непонимающе и медлительно моргал, разглядывая коробку с тортом у Марса в руках, выставленную в наступлении, с гордостью — или защитой. От одного взгляда на такого домашнего заспанного Мейсона гнетущая, необъяснимая тревожность улетучилась, сменившись — сходу — дружеской нежностью. Ничего сказать Марс не успел: Мейсон молча отодвинулся, уступая дорогу в дом. Выбора не оставалось, и поворачивать было поздно, так что Марс шагнул внутрь. Выкрашенный — измазанный — в клейко-бежевый крем, коридор с фальшпанелью, почему-то, пах ещё свежею шпаклёвкой, и потребовалось с полминуты привыкнуть к преобладающему затхлостью жёлтому свету, а потом уже стянуть ботинки и войти по-настоящему. То, что он добрался до жилища Мейсона, до внутренностей его жизни, представилось личной победой, — и, в некоторой степени, исходом своего бесцельного упрямства. Исключительно-обыкновенный недостроенный подвал с бетонным полом, наперекосяк прикрытым ковролином, простирался на несколько квадратов вдоль изоляции из розового стекловолокна в высоких, бревенчатых стенах, которые ещё не полностью были заделаны гипсокартоном (над форточкою красовалась ракушечная гирлянда, а на одной из обитых гвоздями досок — чучело карибу, вряд ли принадлежавшие Мейсону). Да уж. Пространство морозило почти безликое, если бы не стойка пластинок в изрядно покоцанных конвертах возле кишащей рубашками напольной вешалки. В одном углу пестрела печь со стиральной машинкой-малолитражкой, крытой армейским одеялом, в другом — кровать, расправленная, как Марс и воображал. Всё в проблеске между ними казалось смесью будничного и духовного: сруб журнального столика был хаотично завален литературой прошлых столетий — Флобер, Бальзак, Мериме; промасленными пластмассовыми тарелками, служившими теперь пепельницами, одноразовыми вилками, всякими техническими пособиями, бумажками, напоминавшими бабочек-парусников, придавленных посудой. Прямо у поеденного молью торшера лежал на полу огромный, ультрасовременный проигрыватель явно премиального класса, с не менее высококачественными колонками-капсулами по бокам, под верстаком. К стене было прижато электронное пианино, синтезатор, рядом поставлена акустическая гитара, валялись стерео-наушники. Это были единственные ценные вещи в подземном убежище, за которыми действительно ухаживали. Но что повергло Марса в шок, так это то, что в залежалом пыльном воздухе, перебитом сыростью откалывающейся штукатурки, казалось, нечем было вдохнуть: крик о помощи копился в связках. То ли стилизация под лофт, то ли затяжная депрессия в стадии травматичного поиска самоидентичности, решил он, с неудовольствием обнаруживая, что обитель коллеги внушает гораздо больше первородного ужаса, чем он рассчитывал. Кроме того, Мейсон, так и замерший в прихожей, с удивлением за ним наблюдал. Лакримоза была поставлена на повтор; блистали спираль-канарейка в лампочке, цветастый чугунный чайник, старомодный ремень, сброшенный на кровати, амортизирующие упаковки, с форточки шёл дерущий холод. С сомнением Марс отшвартовался у верстака, куда поставил торт. — Я и не думал, что ты в самом деле придёшь, — вдруг заговорил Мейсон, и Марс смутился, что с трудом признавал его голос — немного измученный продолжительным сном и прохладно-деловой, словно кромка весеннего льда. — Извини, — собственный же прокатился в парах сажи, как неисправные лезвия коньков. — Помешал? Я могу уйти. — Жалко меня стало? — Мейсон улыбнулся ему вкрадчиво и почти хищно. — По твоему лицу всё видно. Или Марианна рассказала что? Пытаясь построить на губах равнодушную ухмылку, Марс пояснил: — То, что у тебя проблемы, ясно и без Марианны. Это видно невооружённым взглядом. Скрип петель — по дешёвому убранству подвала пронёсся солончак подбирающейся грозы, докрутились гудки-отрывки автомобилей, грозные, безнадёжные, плачущие, и Мейсон вышел на перекрестье порогов, под распятие линий и амбразуры, а лицо его приняло черты почти звериные: скулы растянулись, виски запали. — Что ещё тебе видно твоим невооружённым взглядом? Мои долги за обучение, неоплаченные сессии у психолога, бытовую инвалидность, негостеприимство и что-нибудь ещё, чего ты не планировал увидеть? — злобно высказался он. Откуда-то с пределов недостижимого потолка, к которому росла его голова, понесло гнилью мазута и водорослей, заплесневевших на солнцепёке. И Марсу пришлось шагнуть в полосу тени, чтобы увильнуть от разглядывания. Ему показалось, что Мейсон следил за скачками его кадыка. — Я тебя услышал, — прошипел он любезно, скомкав крошки терпимости и, в общем-то, не найдя других слов. Они оба чувствовали, наверняка знали, что нужно было прекратить издеваться друг над другом и стараться уколоть побольнее, только понимать было просто, а рискнуть и перестать в самом деле — из разряда невыполнимого. И Марс понимал, разумеется, что, заявившись без приглашения, едва ли на мог рассчитывать на доброту, но он всё ещё был упрямым младшим братом Джеммы. Он перехватил лямки рюкзака и направился к выходу, склонив голову к плечам, чтобы Мейсон не увидел, что всё лицо его искажено обидой и к рубежам глазных яблок подкатывают какие-то оскорблённые, уничижительные и совершенно неправильные слёзы. — Подожди, стой, — сдался Мейсон, когда он уже потянулся к ботинкам. — Стой. Не послушаться его феноменально хотелось, но не вышло — как обычно. Марс тут же осёкся, смекнув, что находится один на один с уже взрослым, проблематичным мужчиной с неоднозначной репутацией, а вокруг лишь мрачная одноэтажная застройка неблагополучного района и трейлерный парк. Наверняка Мейсон также осознавал это; его руки, сжатые в венозные кулаки, дрожали. Он всё ещё был мужчиной, происходящим из состоятельной семьи, по какой-то причине арендующим подвал на окраине Анкориджа, и в его ванной комнате наверняка стоял на заржавелой полке многолетний бритвенный станок, пенка для бритья с истёкшим сроком годности, и стульчак на унитазе перманентно был поднят, а на кухне залежались полуфабрикаты и туристические ножи, которыми он не мог не уметь орудовать. Марс был готов, что вот сейчас он схватит его за плечи, может, даже ударит или выкинет чего похуже. — Присядь, — другим голосом сказал, кивнув на кровать, Мейсон. Рассеянно, но смиренно Марс вернулся в комнаты (бетон, тем не менее, похрустывал моющим средством), приземлился прямо на простынь, не защищённую одеялом, и вдруг вспомнил, какой на нём сейчас несуразный рождественский свитер, и красноносый олень на принте похож на него самого, и что он давно не стригся, и что правый носок расходится по шву на пальцах, и почувствовал, как становится всё мельче и мельче. В симфонию Лакримозы ворвался суетливый лад чаячьих воплей, и залетел ветер, и раздулись в агонии во все стороны пылинки, зайчики свечения, режуще-ртутные следы присутствия. Мейсон, видимо, не менял и не стирал постельное бельё, потому что на нём поблёскивали пучки чёрной шерсти, напоминающие грозди смородины, деформированные весом Марса. Пылесоса тут тоже не бывало, поскольку ковёр зацвёл; настолько не хотелось хозяину уничтожать последнее, что осталось от его маленькой Швы. «Господи, почему мне страшно?» — с отчаянием подумал Марс, запутавшись в эмоциях. — Долги за обучение? — откашлявшись, спросил он. Нервный Мейсон (видимо, небольшое волнение они разделили на двоих) шатающимся шагом преодолел пространство до оконной прорези, заглянул туда, будто чего-то ожидая, ринулся к затемнённому углу подле вешалки, на пару мгновений провалился в вязкий мрак и затем вынырнул вновь к окну, чтобы, наконец, его захлопнуть. — Потому что маму не слушаюсь, — несколько горделиво ответил он, лавируя в крапинках жёлтого к Марсу на кровати. — Сам отчислился, сам и плачý. Это справедливо. — Но тяжело. — Но тяжело. Повисло молчание, эхом отталкивающееся от обшарпанных стен, пылевые заносы на полу будто замело снегом, от торшера рябило. Марс не знал, как можно было спросить и не сказать лишнего. Он только что понял, что Мейсон выключил проигрыватель. Он спал под реквием? И неужели он слушает пластинки даже во сне? По всему выходило, что да, иначе как объяснить его сохранённый рассудок в подобных условиях существования. Хотя и это было достаточно спорно. Мейсон неловко расположился на ковре, между пустыми коробками и подпалиною одежды, сложив по-турецки ноги. Положение его было в самую меру безобидным, взгляд изменил тональность, нечто выкипело, как парное молоко, в самом центре. — Так… с днём рождения, получается, — как-то вопросительно поздравил Марс. — Скоро тебя сразит кризисом первой четверти жизни, поэтому… готовься, наверное? — Смело предположить, что двадцать пять лет будут четвертью моей жизни, — тихонько засмеялся Мейсон. — Зато лобные доли созрели. — Меня всегда удивляло, что мы проводим двадцать пять лет жизни будучи полностью невменяемыми, — поддержал Марс, радуясь, что Мейсон его понимает. — Поэтому, да… поздравляю. — Спасибо, Марс, — тот качнул головою, впаяв в него — неподвижно — свои окаменелые омуты в радужках. Слова выжимались из него, как из влажной тряпки: — С твоей стороны очень смело заявиться сюда. В хорошем смысле. Знаешь, обычно люди, когда узнают, что я не отмечаю, даже не пишут. — Ну, я просто ничего не боюсь, — Марс заулыбался, подрагивая под ударами остаточного холода. Немного помолчав, может, раздумывая над тем, что собирается говорить ещё, Мейсон заключил: — Я заметил. У вас это семейное. — Так почему ты не отмечаешь свои дни рождения? — неожиданно, как акварель размывая рамки приличия, выбросил Марс раздирающий ум вопрос. Похоже, поглощённое пиво делало-таки своё дело. — Ой, я… — Всё в порядке, — уже без усмешки в выражении уверил Мейсон, видимо, прочитав его мысли, потому что вслух извиняться Марс не стал. — Дата нехорошая. Бабуля умерла в этот день. Сегодня, вот, пять лет. Совесть не позволяет веселиться. Некоторая печальная задумчивость побродила по его глазам, сладко растянула гласные в закруглённые сонанты, уплыла к размашистой в своём падении тени дождя на стене. — И ты весь день просто тоскуешь по ней? Извини. Ты пьёшь? — вновь надавил Марс, представив себе его состояние и попытавшись нарисовать его день. Поймав боковым зрением банки, скопленные за изголовьем, уловив во взвеси подсохшей еды верхние ноты перегара. Мейсон вздохнул — торопливо. — Раньше много пил. Было очень похоже на то, что пил, натворил он чего-нибудь недоброго, вынудился забрать документы из университета, а затем приехал сюда. Марс не стал спрашивать, почему он выбрал Аляску, а вместо этого спросил: — И как тебе тут, в Анкоридже? Мейсон, всё ещё под впечатлением от его бесстрашия, пожал плечами. — Неплохо. Подскочил, стал развязывать ленточку, которой был обмотан лоточек с тортом. В треугольнике света показались распустившиеся бутоны синяков на выступающих косточках на кистях. — И какие планы? — полюбопытствовал Марс, надеясь, что ответом не будет что-нибудь вроде стрелкового клуба или стрип-бара. — Плыть по течению, — с блаженством сообщил ему Мейсон. Марс приуныл. Любого ответа он ожидал, а этого — нет. — Никаких амбиций? — Амбиций? Что, чёрт возьми, значит это слово? — Что насчёт музыки? — А что насчёт музыки? — вдруг спав с интонации, томно и простуженно бормотал Мейсон, зависший под толщею светостолба, раскраивающий вид на два рядка заострённых клыков, пока разбирался с лентой. Его коротило улыбкой. — Звукорежиссура уже позади. Теперь я продавец-консультант, составляющий плейлисты для работы. Сам по себе. Он наклонил голову и вполоборота повернулся к Марсу, ожидая — предвкушая, что тот предложит теперь. — И это говорит человек, который помог записать целую пластинку? — усмехнулся Марс, а потом его вдруг осенило: — А… у тебя есть копия? Мейсон выпрямился. — Ты про «Уличных духов»? Марс кивнул. Мейсон обратился к стойке, набитой пластинками, выудил оттуда совсем маленький картонный квадратик, заметно погрызанный по периметру: бирюзовая полянка вереска в дружном дремучем предлесье. Со скрежетом сдвинув тонарм на проигрывателе, он снял Лакримозу и вложил свою семидюймовочку; он владел ею в руках так, словно держал исторически значимую вазу из тончайшего хрусталя или динамит, и теневые пятнышки разрезали кожу запястий на фрагменты. Марс увидел, что на проигрывателе поменяны головка, слипмат, опорный диск… Помещение начала наполнять тягучая в шумах музыка, волнообразная, будто тихоокеанский ночной прибой, и приглушённая, не нарушаемая, а восполняемая виниловым треском, её ритм окутывал лампу, каркас кровати, вешалку, стол сияжем, будто снастями рассыпал блёстки, будоражил песочные лучины торшера, и по бетонным плитам заколыхались водовороты, в которых почудилась какая-то эсхатологическая темнота.  — «Вдаль по вереску», — выцеживал слоги Мейсон, развалившись на ковре с картонкой. — Эта музыка посвящена побережьям Аляски. О, как я люблю побережья Аляски, Марс. Знал бы ты. Электронные наигрывания обнимали элементы фолка, по клокам, струнно заполняя провалы аккомпанемента. На видневшихся в лоскуте форточки висячих улицах было сумрачно и совсем тихо: Марс предположил, что музыку можно услышать во всём квартале, но не засмущался. Над проигрывателем плавали магические светильнички — нерождённые звёзды, где высокие дубовые щупальца уходили лабиринтом вглубь огромного пространства пустоши, плашмя. Марс утопал в постели, сгорбившись, и с силою сжимал веки. Мейсон растёкся по полу, сначала удерживаясь на локтях, затем упав полностью, и тоже закрыл глаза. Робость и затруднение между ними откипели и отзвучали, пригладилась несуразность. Остался лишь звук. Пророческий, страшный. Мейсон поведал, что весною двадцать первого года, во времена уже не строго соблюдаемого локдауна, коллектив «Уличных духов» отправился в путешествие из Кетчикана до самого Хомер-Спит под лабораторным колпаком пандемии. Собрали спортивные сумки, гитары, бумажные карты, запас растворимого кофе, пару полевых самописцев, микрофоны, — и просто смотрели, что будет дальше. Больше, чем роуд-трипом, это было бегством без пункта назначения, сказал Мейсон; они не собирались ничего найти, скорее — потеряться. — Слышишь? Это песня «1/137», — восторженно перебил он вибрации зачатого, слегка натруженного вокала. Потянулся к коробкам под кроватью, пошелестел и вдруг вытащил пакетик мятных леденцов — тут же протянул конфеты Марсу. — Число альфа. Одна из грандиознейших тайн физики. Никто не понимает, в чём его настоящий смысл. Это такая зона в нашей жизни, где природа проявляет себя в первозданной и необузданной, если можно так выразиться, форме. Типа, мы знаем законы, по которым это всё существует, но мы не знаем, почему эти законы именно такие. Понимаешь? От мельчайших частиц до большущих ландшафтов. Ненавязчивая колыбельная мелодия подкреплялась простыми строчками о суровых водах океана и пустошах вереска, преследующих рассказчика на дороге. — Они просто решили написать песню о законах физики? — Марс, обескураженный сладостью мяты, нарывался. — Понимаешь, если ты долго пишешь музыку, в какой-то момент тебе надоедает писать о любви, — отыгрался Мейсон. — Что ещё нового о ней можно сказать? Всё уже давно сказано. Поэтому они решили писать обо всём остальном. О человеке, о море, о горах, о ненависти. О страхе, злости, боли. Об одиночестве. Фундаментальном. Доходящим до бессонницы и сумасшествия. Марс не стал спорить: с понятием любви у Мейсона были какие-то свои счёты. Между тем рокот струн, похожий на звон над верхушками лиственниц, разбавился отдалённою вспышкой барабана, после которой безмятежное течение мелодии на некоторое время достигло абсолютной коннотации, замирания и затем — угасания. Уперевшийся в предел меланхоличный напев трансформировался в крик, намеренно плохо сведённый. Словно меркнущий лунный свет, эхо его разлилось по возобновляющимся аккордам, звенящим издали мутно и зыбко. Звучание было очень экспериментальным, гитарно-ориентированным. Грубые грани вокала привносили в него особую аутентичность. Марсу почудилось, что он слышал в самой записи прищёлкивания магнитофонной ленты. Мейсон, почивавший на ковре, покраснел, хотя трудно было определить, от эмоций или нагревающейся орбиты подвала. Обёртки леденцов на груди несколько сводили на нет его попытки выдавать себя за философа, а может, наоборот, дополняли. Как же он был похож на Джемму в этот момент… Мысль оказалась мучительна; заросший загривок, оборки шеи покрылись зудом. Между ними разверзлась пропасть, хотя не настолько протяжённая, чтобы нельзя было докоснуться друг друга. — Слушай дальше, — услышал Марс снизу. — Это «Оумуамуа». Это астероид, который прилетел к нам из межзвёздного пространства, — интонация Мейсона заострилась, натянувшись, колыхнула тетиву музыки. — Некоторые учёные полагают, что на самом деле это обломок автоматической станции или солнечный парус, созданный другой цивилизацией. Когда едешь вдоль малонаселённых прибрежных городков, особенно в первые месяцы после чумы, чувствуешь себя таким же странником. Никто даже не знает толком, откуда ты взялся. Ты и сам-то не знаешь. Это очень одинокое ощущение. Но прикольное. Марс вслушивался в компрессию гитары, нестройное, экспрессивное бряцанье, промахивался в не до конца отшлифованном ритме и думал о последней поездке Джеммы: это было её идеей — махнуть до Косы. Синусоида вдохновения повела её к югу. С излишней жестокостью Марс анализировал причины, по которым она взяла с собою его. Голос повествовал астрономические сказки на своём неторопливом, исполненном замыканиями и придыханиями языке; элегический настрой исполнителя передался и Марсу. «Одиночество — это всего лишь пустая трасса», — пел вокалист «Уличных духов», имени которого Марс не знал. И сформировались кругом заправки со стоянками и закусочными, будто космические станции, и столбы меж зубчатых обломков облаков протянули провода над шоссейной разметкой. Распространялся запах концентрированной нефти. И малины с ромом. Марс где-то слышал, что так пахнет центр Галактики. Мейсон поматывал головою в замысловатый такт, создавая реверберацию на ковре; улыбался обезоруживающе. От нижней челюсти продольно к впадинкам под канатами ресниц, трепеща, набегали желваки. Он приподнялся отрезком тени, чтобы перевернуть пластинку, как только игла добралась до кольцевого логотипа. — «Зона Златовласки», — причавкивая конфетой, выговорил он, и приземлил тонарм на сторону B. — Знаешь, что это? Это такая идеальная область в космосе, в которой должны, в теории, существовать планеты, похожие на Землю. Это такая… утопичная идея. Что-то недостижимое.  Песня представляла из себя инструментальный гимн, местами шероховатый, на фоне которого подбирались к микрофонным предусилителям записанные на диктофон повседневные разговоры; шорох волн, шёпот леса, сопение льда, многослойное фортепиано — и там же вскрикнула птица. Марс чутко, заворожённо слушал. — Слышишь? — спросил Мейсон шёпотом и тронул его за ногу. Перебор клавиш раскалился нежно и быстро, подобно гальке под приливным буруном. Марс послушно, с разогнавшимся до космической скорости пульсом прислушивался к дрожи голосов, к их рокочущему, но ласковому обрамлению вокруг чьего-то смеха. В тёмной материи переливающихся, мерцающих звуков таилось какое-то неопознанное чудо. Призрачный смех Джеммы был слышен из прихожей, а с проигрывателя вылетали сбивки и дроби, но только до тех пор, пока Марс не открыл глаза. — А вот и «Джонс-Эмберсон 1», — с благоговением сообщил ему Мейсон, когда инструменты успокоились, и трек оборвался. — Она была любимой песней Джеммы. Марс обмер. Ему показалось… нет, он был уверен, что уже слышал однажды эту музыку. Нечто в ускользающей от ответов мелодии, в её ободранном минимализме, созданном лишь на неисправном ламповом фарфиза-органе и чём-то, похожим на матрёмин, не позволяло ей раствориться бесследно среди цифровых призраков и демо-записей, сколлапсировавших в утерянные медиа; она как будто ждала, пока за её поиски не возьмутся всерьёз. И Марс, наконец, отыскал её. Это было монотонное, захлёбывающееся в акустических переборах воспоминание-мираж, переплавленное в полоску нот. Голос вокалиста, пропущенный через ревербератор, был строг, далёк и размазан, снабжённый чудовищным эхо-эффектом. Безумие, загустевшее, синее, томное, как залив пред Авророй, пропахшее полынью, дышало на него со всех сторон. Планетарная туманность вдруг нарисовалась на поверхности опущенных век и распахнулась расплывчатым кровавым пузырём — сброшенной оболочкою умирающей солнцеподобной звезды. Сколько красоты было в этой смерти, подумалось Марсу. Если прижать пальцы к глазам, ему казалось, он мог почувствовать жар того, что осталось от звёздной атмосферы, расширяющейся в колыбели космической пыли, уносящей его куда-то прочь. Он думал, неожиданно взволнованный, что не забудет это видение, даже если захочет. И с нами тоже это случится? — вздумалось ему спросить. Мейсон зубасто улыбался: да, случится. Или это была Джемма?..   — Не могу поверить, что она ни разу не говорила тебе об этой пластинке.   Его счастью, казалось, не было предела. Он заварил и отпоил Марса чаем (нарядные коробочки прятались под покрывалом), накормил тортом. То, что он пустил его на свою кровать, на свою опороченную кофейными пятнами простынь — когда она последний раз стиралась? — лежать головою на его истёртой подушке там, где лежал он сам, во всём этом, сквозь каждое позволение сквозило нечто не столько личное и частное, сколько интимное, доверительное, волнующе-сокровенное. Мейсон лёг рядом. Прямо так, как лежала Джемма в ту ночь, когда Марс выпил лишнего. С наступлением предгрозовой тьмы из-за хребтов, заглядывающих в окна, началась дождевая пальба, вода покрыла целый котлован района под телебашнями. Земля вместе с алебастровыми подвальными стенами вздрагивала от придушенной, рыхлой мороси-мощи, и редко и высоко, в набедренных повязках из снега, вынашивая в сугробах корневые системы хромали кругами дремучие деревья. Сверкающий разрыв оглушил весь Анкоридж. Айрис, выкидыш, холодные одинокие ночи в доме — всё померкло в сравнении с этой ослепительной истиной, благовествующей из динамиков дорого проигрывателя. Когда Марс, прошуршав щекою по наволочке, повернулся к Мейсону, тут же поморщился от окутавшей их горчичной ауры; Мейсон громко и надсадно дышал, токи его дыхания разносились, как метроном, напоминая о неминуемой угрозе, и залпы бликов попали в западню его радужек. Всё вокруг заполнило присутствие — звуков, запахов, оттенков, вкусов. Несмотря на холод, Марс грелся об смех, застрявший в солнечном сплетении. Он, наконец-то, был не один. Откуда-то ужалил быстро бегущий, тревожно требующий дороги гудок машины скорой помощи, и Мейсон вдруг протянул руку к его груди — хаотично погладил оленёнка на рисунке, повёл ниже, к поджимающемуся в покалывании животу, и остановился. — Проводить тебя до дома? — спросил он. — Полагаю, ты боишься оставаться у меня на ночь. Начавшийся ливень бил по барабанным перепонкам, мешая собраться с мыслями, с чувствами. За окном зияла настолько ветхозаветная чёрная мгла, что вглядываться в неё казалось небезопасным, только больше смотреть было некуда: и Марс вглядывался. Прикосновение чужих пальцев параноидально настораживало, но разрывать контакт не хотелось. Возможно, Мейсон жаждал подольше насладиться чьей-то компанией, и это приятно смутило, но Марс взглянул на него с бессильной учтивостью и честно отозвался:  — Я не боюсь. Но не переживай, я доеду. Уговаривать его Мейсон не стал, демонстрировать досаду тоже. Он не спрашивал, а утверждал:   — Тебе со мной некомфортно. — Есть такое, — не стал отпираться Марс. — Про тебя много разного говорят, а я тебя раскусить не могу. Не до конца понимаю, кто ты. Не могу… Он закусил губу, но перестал искать нужные определения, как только понял, что не может найти их. Снисхождение на лице Мейсона сменилось болезненным любопытством, и сирень с серостью на кайме райков схлынули под непочатым, блёклым свечением. Поднял руку — чтобы убрать её. Разбавленная этим жестом и жалобною его улыбкой, мнительность Марса внезапно исчезла. — Извини… — пробормотал он. Мейсон терпеливо глядел на него, всё так же улыбаясь. — За что извиняешься? Марс и сам не знал, поэтому не ответил; всё его существование, за фасадом бездумной и одинокой сферы, было слеплено сплошь из извинений, которые хотелось произносить по какой-то необъяснимой, неопробованной причине. Дыра под рёбрами разинула прожорливую пасть, заглатывая дальнейшие размышления. Мейсон спрашивал о проблемах со сном, спрашивал о таблетках, о психотерапии, но Марс не знал, что он хотел услышать. Возможно, ему нужен был тот, кто во всём уверен, кто возьмёт контроль, и он решил, что нагло заявившийся к нему домой с тортом Марс справится с этой ролью на отлично. — Так ты по миру хочешь путешествовать? — попробовал Марс ещё раз; собственный голос отдал незнакомой хрипотцою. — А ты, значится, все штаты объездить? — отбил Мейсон нараспев и, показалось, сжал зубы, всё-таки роняя: — Джемма мне рассказывала. Про ваши мечты, ваше детство, всё такое. Ну, и про тебя много говорила. Знаешь, тоже разного. Вспыхнув, Марс отвернулся: он ожидал, что сестра рассказывала о нём, но трудно было угадать, что именно — в особенности тому, с кем была наиболее близка. — Я сам попросил её не рассказывать тебе обо мне, — словно услышав его мысли, тихонько сказал Мейсон. — Чувствовал, что тебе не понравлюсь. Тон его не шелохнулся, привыкшие к низкому, хриплому пробору связки выдавали ровный звук, но благодаря мягкости, окутавшей его слова, Марс ощущал себя с ним на равных. Может быть, Мейсон репетировал эту интонацию. Может быть, он действительно посчитал Марса другом, и возгоревшая было враждебность между ними истлела, и тьма раскололась, остывая припухлыми звёздами за дверью его подвала. — Слушай, может, у нас получится воплотить это в реальность? — заговорил воодушевлённый Мейсон. — Штаты, я имею в виду. Знаешь, ведь вдвоём путешествовать легче, чем в одиночку. — Да, звучит здорово. Идея отправиться с ним в длительную поездку показалась Марсу сюрреалистичной. Кроме того, невыносимо было даже попробовать представить, насколько сильно она будет отличаться от той, что была с Джеммой. — Можем начать уже следующим летом, — активизировался тот. — К этому времени я разберусь с долгами. Марс рассмеялся. — Мне нравится твой настрой, но пока давай, наверное, начнём с малого. Например, сходим куда-нибудь завтра? Совсем-совсем глубоко на подкорках промелькнула какая-то утешительная, обнадёживающая мысль о том, что, может быть, он не доживёт до следующего лета, но Марс полноценно осмыслит её многим позже. Мейсон сокрушённо увёл взгляд, взглянул на врезной замок, помаячил по штырям в абажуре, закопал в архипелаге одеяла в подножии. — Ты любишь планетарии? — спросил он. — Никогда не был в планетарии. — Ты серьёзно? Чувак, ты серьёзно? Значит, завтра мы идём в планетарий. Можно было бы, конечно, позвать с нами Еву, но я не настроен слушать её скучные научные лекции, и ты, думаю, тоже. На том и договорились. Остались лежать вот так в желтизне кровати: только на нитке ракушки продолжали звякать, задетые краями хлипких форточек. В небе повисло зеленоватое светило, Марс мог видеть, как лучи отражаются от россыпи стекляшек на подоконнике — и по всему помещению, до лестницы, скакали радужные искры.  

♪

  Утром следующего дня приевшегося насыпало снега, крахмалистое небо над городом монотонно конденсировалось. С недобрым, но едва контролируемым умыслом накинув сестринское пальто, Марс ждал Мейсона на остановке: из автобусов несло фаст-фудом, притомлённо перемежался народ, и внезапно в изнервничавшейся толпе показался он… так что Марс даже опешил. Одетый в официальный костюм с пиджаком и акцентный трендовый тренч из экокожи, не так, как одевался повседневно, Мейсон вышел из чернофигурного чрева зарослей, словно Плутон из подземного царства, появившийся лишь для того, чтобы утащить очередную жертву за собой в Ад. С давно не испытанным волнением Марс стоял в простуженной толпе с ним в салоне, задыхаясь запахом цитрусового одеколона, до побеления костяшек сжимая поручень, лишь бы не припасть к его груди на крутом повороте. Мимо перекраивало дворы и чёрно-белые парки, которых не было на картах, несло достопримечательности, которых не отыскать ни в одной туристической брошюре. Всё-таки транспорт встряхнуло, — поневоле их прижало друг к другу, и Марс учуял нотки дорогого шампуня от кончиков его, необычно тщательно вычесанных, волос, приметил обруч наручных часов из серебра, серебряную пряжку на поясе, он с коварством подумал, что так одеваются на свидания, но остерёгся это озвучивать. В планетарии они долго гуляли по залам с экспонатами планет из папье-маше, затем пошли — в сумерки — на полнокупольное шоу о Солнечной системе и загадках тёмной материи. Зрители в зале размещались прямо на полу, потому казалось, что все сидят на травянистом холме и смотрят на звёзды. Заново открытый Мейсон-джентельмен безумно выбивался из привычных, прописанных паттернов; он постелил свой пиджак на ковролине, этот облитый лимонами и серебром бог мёртвых, и посадил на него Марса. Кроме того, он сбегал в кафетерий, где взял им большие порции горячего шоколада в картонных стаканчиках. Шоколад таял у Марса в ладонях, и он подумал, что будь здесь Джемма, непременно посетовала бы на количество потребляемого микропластика и заявила бы, что даже если человечество сейчас полностью прекратит его производство, ущерб всё равно будет необратимым. Но Джеммы здесь не было, так что он молчал и улыбался. Десять минут спустя они облокачивались друг о друга, пока Меркурий скользил по взлётно-посадочной полосе экрана. Аккуратными, бесшовными шажками спускалась меж свившихся шнурами звёздоподобных Венера, выкатываясь на пост, и пред ней склонялись в трепете мириады человеческих голов. Вынырнул из оптического флакона всевидящий луч проектора, рассыпал фейерверками по куполу искры, фантастические, звонкие, окружённые лимбами жемчужной пены, и пунктиром они проложили по аспидному бархату интервал для разливающегося тонкой рекою молока. Мейсон придвинулся ближе, невозможно, немыслимо, совсем близко к сопкам позвоночника, без разрешения укладывая свои — холодные! — ладони поверх чужих, чтобы их разрезáло пучками бледного света. Полностью съеденный космическим излучением, он смотрел не на театр с небесными сферами, а больше на Марса — тем самым взглядом, которым обдирал до костей платёжные ведомости и акты закупок; очищал от мишуры и блеска, освобождал от одежды, обнажая до чего-то простейшего. Марс, воспроизведённый Цейссовским проектором, был в среде червоточины клочком багряного песка пустыни. Только при его появлении Мейсон поднял голову; выразительно-молча. Цинизм, конечно, заставлял поверить, что он всего-навсего множество раз видел эти кадры, темнота, перечёркнутая пятном жёлтого санитарного флажка Солнца, его не манила и не звала, вероятно, в отличие от сидящего впритык Марса, не противящегося тактильности. Отовсюду хвощами повылезали сверхновые, Бетельгейзе, Альдебаран. Составляющая девяносто пять процентов массы Вселенной и влияющая на формирование галактик, тёмная материя была недоступна прямому наблюдению, — она не взаимодействовала со светом, была невидима, словно смерть. Будто пылающий шёлк, искусственные спутники Луны заходились пронзительным, гипернамагниченным пламенем, жгли фитили антенн, и корки магнетаров стаивали и вновь замерзали под горящими порывами. Летели болиды, дрейфовали заболевшие, сумасшедшие, умирающие звёзды-прорехи. Марс загнался вглубь своего сознания, пережёвывая одни и те же переживания по кругу: достаточно ли он мягок, достаточно ли настойчив, чего от него хочет, в конце концов, Мейсон. Ему казалось, что они наблюдают за парадом планет и чёрных дыр целый день, и пляска их всё никак не оборвётся. Вспоминался измятый астрономический атлас со школьной парты, исколотая, продырявленная падающими метеорами старая карта, висевшая над кроватью сестры; белая Большая Медведица в их с Джеммой детской напоминала осыпавшуюся хризантему, но цифровое изображение делало её лишь суррогатом. Чёрная субстанция накрыла весь купол, накрыла сбившихся в перепуганные стаи белых карликов, пустынное нейтронное небо. Наступил гравитационный коллапс, все утонули, а тонуть оказалось очень холодно. Вселенная сузилась до выстланного ковролином зала, кругу частной, безмолвной тьмы над головою, и Мейсона. И Марс почувствовал, что никакого чуда не произошло, и звёзды были лишь гламурными, пластмассовыми, урбанистически-выращенными подделками. Они сидели под сверхмассивной чёрной дырою прямо на полу зала, пока проекторы не вернулись в строй. Мейсон даже не отстранился, елозя на месте, и принялся деловито набирать что-то судорожными жестами пальцев в смартфоне. — Ты помнишь, мы обсуждали, какая у Джеммы была любимая песня? — прошептал Марс в момент тишины, с трудом вылавливая в темени кивок сбоку. — Ну, теперь расскажи мне, какая у неё была любимая звезда. Давно планирую набить татуировку. — Звезда? — смеявшийся Мейсон убрал телефон, по-видимому, не допечатав до конца всего, чего хотел, попал под дымный, синевато-меловой конус сверкания; расплылся до ямочек в улыбке. — Подожди, татуировка? — Я думаю, это Омега Центавра. Робкое полуобъятие, руки (чужие — оплетённые кнутами вен), обвязанные сумраком, выдохи мороза на шее, создающие колонну серебрящихся бусин в трескучем воздухе, ускользающие в расфокусе от пасти распотрошённого неба. С концов залы, из провалов воздушно-красного океана горизонта, гремели детские крики, хохот, который тут же приумножался, далеко-далеко, но хотя бы на этой планете с пятном кленового материка ближе к Северному полюсу. Куда ни глянь — парили короткопериодические кометы. Жаль, что кометы не могли рассказать, какой же была у Джеммы любимая звезда. К окончанию фильма Мейсон стал остр на язык и многословен, как не бывал обыкновенно: сплетничал о сидевших рядом, сосредоточённо печатал и печатал на затемнённом экране, пел мотивы из Radiohead. Это дрожание в голосе, эта ладонь, греющая его костяшки, иссушенные низкими температурами, — в голове что-то щёлкнуло, поставив всё на места. Марс осторожно, чтобы не столкнуться носами, повернул к нему голову. Он уже знал, что случится в конце. Но ему так хотелось задержать мгновение, прежде чем всё закончится, вонзившись осколками в поры. — Мейсон, — позвал он и подвесил паузу. — Ты же мне доверяешь? — Доверяю, — мгновенно откликнулся с теплом в наполовину подрезанном голосе. Потолок окислялся параболами туманностей, плывущих против течения, и колосьями, и, игнорируя оторопь на лице напротив, Марс наклонился и негромко попросил: — Расскажи про вашу последнюю встречу. Прошу тебя. Мейсон крепко сжал зубы, взглянул, отогретый бликами, так, будто пытался что-то раскопать в меридианах и параллелях чужих глаз, но Марс с отвагою выдержал пытку. В ковролиновое поле вбежала молния, покрутилась у них под ногами и устремилась в сторону стеклянных кабинок. — Без подробностей, — взмолился Мейсон; от него фонило то ли испугом, то ли отчаянием. Марс неуверенно, но согласился. — Это было время после смерти Швы, — нашёлся тот и выдохнул так, что ожоги прядок, принявшие астрофизический глянец, подлетели со лба. — Я был, мягко говоря, подавлен. Она принесла чай с травами Небраски — это родной штат моей бабушки. Это было очень мило, так что я позвал её поужинать куда-нибудь, несмотря на своё состояние. И она согласилась. И ушла. Марс с хрипом втянул воздух через, казалось, сжавшиеся лёгкие. — И исчезла. — Из вещей у неё была с собой только маленькая сумка, — принятие мешалось с бессилием. — Её и нашли рядом, в снежном заносе, под горой. Его глаза неспокойно блестели, зрачки походили на два келоидных рубца на сетчатке. Он ёрзал, прорезая будто стрелою безвластный сумрак, не в силах, как и Марс, найти себе места в скопившейся от молчания печали. — Ты видел её? — Марс зажмурился, потому что слово, которое он собирался сказать, было несравненно… огромным. — В смысле… мёртвой? Мейсон долго молчал, заговорил — вдруг: — Мне показывали фотографии. Замёрзла насмерть. Раздетая до нижнего белья, а её одежда лежала рядом, но никаких следов насилия, и поза говорила о том, что она уснула. Знаешь, некоторые туристы, забирающиеся на Эверест, тоже раздеваются догола. Очень болезненный… и смелый способ уйти. — В-верно. Когда он вновь потянулся к Марсу, чтобы провернуть одному ему ведомое нечто, тот упёрся пальцами ему в плечи. Нависшие сверху, посиневшие губы передёрнула какой-то смутный импульс, как бы прося — требуя — не бояться. — Я всё время боюсь с тобой об этом заговаривать, — доверительно продолжал Мейсон, не обращая внимания на сопротивление. — Не знаю, как. Всё-таки она была твоей родной сестрой. А я так… повстречался на дороге. Я даже не уверен, что имею право горевать по ней. Верно, чуть не сказал Марс. Он помнил сестру за семейными ужинами, спорящей с матерью по поводу отношений: всего, чего ей хотелось, это свержения капитализма; «я в эти сказочки не верю», с честолюбием, напыщенно повторяла она, слушая небылицы о том, как встретит сказочно состоятельного мужчину и поймёт, в чём заключается смысл жизни. И повелась на Мейсона. Купилась на резцы, выступающие у него над губою во время ухмылки. Это даже не было поворотным моментом, это просто было тупиком — цементной стеною с колючей проволокой под напряжением. — Ты тоже любил её, — примирительно, чтобы не провалиться в подступающую ярость, сказал Марс, разорвав хватку и сложив ладони на влажной изнутри груди. — Да, это ничего не могло изменить, но это важно, что ты любил её. Ты имеешь право горевать. За мгновение просияв проекцией маленькой голубой планеты, Мейсон прожёг весёлым и недобрым взглядом его лицо. Небольшая пауза в его ответе оставляла шлейф сомнений. — Ты прав. Любовь всегда имеет значение. Неужели? Некая инстинктивная, пронзительная опустошённость разладила ранее скованные инертностью черты; какие бы ни шевелились там, за ними, мысли, ничего доброго в них точно не было. — Иногда я хочу последовать за ней, — продолжил он нехотя, но искренне; без прикрас. Голос мелко-мелко подрагивал, в порыве отчаяния предлагая слова к обозрению. — Я слышал, что люди склонны к суицидальным мыслям, если в их окружении есть пример человека, покончившего с собой, да, это правда. Но иногда я действительно… действительно хочу уйти туда, где сейчас находится она. Там, где нет боли, нет никаких чувств, нет ничего физического, нет тел, имён, названий… — Ты веришь в это? — укоризненно прервал Марс, жалея и не жалея одновременно, что сейчас откуда-то появилось столько наглости. Может, просто кружили голову чёрные крепёжные дали, как росинки распластавшиеся на куполе, да воздух, напоенный роскошным парфюмом. Мейсон не ответил. Хотя мог бы хоть для приличия кивнуть. — Хорошо, — Марс почувствовал в пережатых сосудах, что ещё немного — и разозлится, хотя на детонацию злости едва ли хватило бы сил, учитывая, что большинство уходило на попытки терпимости. За надрывным вдохом пробился мучительный интерес: — А другое иногда? — Другое… Иногда я понимаю, что она осознавала, что это ранит всех нас, — голос Мейсона переменился, он замер, выпрямившись, почёсываясь о лучи проекции, а потом стал то ли случайно, то ли очень предусмотрительно — приближаться, пока почти не приковал Марса к полу. — Потому что она была нам дорога, чёрт возьми. Она знала, что это нас уничтожит… и она всё равно сделала это. Марс, что ещё тебе нужно, чтобы поставить точку? Эта злость, тяжелеющая под горлом, с каждым новым мейсоновым словом переизобретала саму себя. Поспешно, наверное, даже по-охотничьему нависнув, он стал очень близок и можно было почувствовать, как колется его рубашка… Ладони у Марса намокли, он с усилием вытер их об джинсы. Место, которое он занимал вместо Джеммы, её испещрившее повседневность отсутствие вскипало, горело, ставило под бриллиантами на заплате сверху горячее клеймо запоздалого, неуместного стыда. Расстояние между ними становилось тесным, как камера смертника. Хотелось позвать на помощь. Марс смотрел Мейсону прямо в дымящиеся глаза, в его раскрасневшееся, полное мрачной уверенности лицо, не моргая, и только потом понял, что должен что-нибудь ответить. — Я… извини, я… просто… — Я не хотел тебя обидеть, — мягко оправдался Мейсон и больше напирать не стал. — Просто это выглядит как преследование змеи, которая тебя укусила. Фильм, как и прогулка, завершился в неловком молчании, зато теперь Марс знал, что между Землёй и Луной существует пять точек Лагранжа и за что вручили Нобелевскую премию по физике за две тысячи двадцать четвёртый год.